Алексей Викторович Вязовский Сергей Линник 
Почти врач

15 ножевых – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70199098
«15 ножевых: Почти врач / Алексей Вязовский, Сергей Линник»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-161299-3
Аннотация

Ты знаешь будущее? Хочешь изменить мир? Некогда! Бригада, на вызов! Люди болеют всегда, и если ты работаешь на «скорой», то просто выполняй свой долг. Но старый врач в советском прошлом очень хорошо ориентируется и знает, от кого чего ожидать, особенно от пациентов, входящих в ЦК. А если вспомнить названия и состав лекарственных средств, которыми можно заинтересовать известные фирмы…

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Почти врач

© Алексей Вязовский, 2024
© Сергей Линник, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

– Я не вижу его!
Хр-р! Хр-р-р!
– Смотри лучше!
– Он уже посинел!
– Судороги!
Я навалился на толстого мужика, что бился в конвульсиях, давая Томилиной возможность еще раз попытаться очистить полость его рта. Весело, конечно, одновременно держать ему руки и не давать закрыться рту, сунув пальцем щеку клиента между его же зубами. Понятное дело, пациент не соображает ровным счетом ничего – ему сейчас дышать вообще нечем. Перекрыт воздухопровод. Спазм голосовых связок – так называется та штука, которая возвела преграду доступу воздуха. Напрочь. Захотелось дебилу показать молодецкую удаль. Игрался, подбрасывая еду и ловя ее ртом. Доловился.
Жена циркача-любителя все заметила, попыталась помочь супругу, стучала по спине… Это им просто повезло очень сильно, что «скорая» была здесь же, рядом. В том же кафе спасали официанта от носового кровотечения. Потому что минут через пять, а то и меньше, спасать было бы уже некого. Так что совместно с какими-то мужиками переставшего дышать клиента мы затащили прямо в салон нашего «рафика», где сейчас и пытаемся оказать ему помощь.
– Я не могу его достать!
Томилина почти плакала.
– Держи голову!
Мужик уже затих, перестал метаться, так, подергивался только. Лена запрокинула ему голову, я протер место воздействия ваткой со спиртом. Эх, нам бы набор для трахеостомии. Но нет его у нас. Но столовый нож тоже пригодится, если нет больше ничего под рукой. Среди медиков гуляет легенда про смельчака, который сделал это с помощью шариковой ручки, но это уже за гранью научной фантастики. Мы поменялись местами, я взял скальпель, мысленно перекрестился…
Разрезал кожу вдоль, раздвинул. Теперь фасцию поперек, и гортань передо мной. На все считанные секунды ушли. Кровить тут почти нечему, потом протру, не до этого сейчас. Так, вот он, третий хрящ. Втыкаем скальпель, не до конца, чтобы не проткнуть заднюю стенку, и аккуратно, но быстро вверх лезвием. Готово! Ну! Дыши!
Мужик судорожно вдохнул – и остановился. Давай, дружище, не стесняйся! Рефлексы Геринга – Брейера никто не отменял! Вспоминай, дядя: вдох вызывает выдох – и наоборот!
Услышал пациент мой мысленный посыл, закашлял. Вот и славно. Томилина подала мне детский воздуховод, и я вставил его в отверстие. До больницы дотянем. Дышит сам, судорог нет, даже розоветь вроде начал.
– Миша! Поехали!
Харченко нажал на газ, наша машина рванула вперед.
– Михаил! Я умоляю, аккуратнее, – подала голос Томилина. Ну да, я от резкого рывка чуть не протаранил ее головой.
После аварии у моего дома Лена стала боязливой. И отделалась всего помятым крылом, которое на СТО имени «нелегальных абхазов» поменяли за два часа и сто рублей. Но нет, Томилина продолжала трястись. Особенно когда видела рядом женщину за рулем.
А вот Шишкина уже на следующий день все забыла. Папочка договорился о замене бампера в гараже ЦКБ, чего нервничать, правда?
Единственное, что мне предъявляла Лиза – мое отсутствие дома в момент аварии. Дескать, вот я бы вышел, все этой «обезьяне с гранатой» объяснил по жизни. Но я-то был дома! Просто затаился на кухне, стараясь даже дышать потише. И слушал, как сначала Лена прибежала за помощью. Потом Лиза ломилась в дверь. А я себе представлял, что вот выйди сейчас я на улицу – обе мигом забудут про «поцелуй». И устроят аварию с черепно-мозговыми уже мне.
Но потом приехал инспектор ГАИ, началось составление протокола, рисование схем – девушкам стало не до меня. Но я долго еще не мог поверить, что всё закончилось. Так и просидел полдня дома, думая, что надо с этим кобеляжем завязывать. Не доведет оно меня до добра. Это мне высшие силы так немного пальчиком погрозили. Не был в прошлой жизни ходоком, нечего и в этой начинать. Потому что занятие это требует особого склада ума и определенных навыков. А у меня, похоже, ни того ни другого. К тому же какая-нибудь гадина обязательно донос напишет, аморалку припаяют. Как Шатерникову… Морозов говорил, что прилетело директору неслабо – неполное служебное светит. То ли Галушко сдал, то ли кто-то из доброжелателей стукнул. Не говоря уже о самой Шевченко. Вполне могла и сама набарабанить.
– Вроде бы уже дороги сухие? – Томилина все никак не могла успокоиться.
– Майские праздники скоро, – буркнул я. – На улице уже плюс десять.
– У нас и на майских бывает снег, – поучительно произнесла Лена.

* * *

Я уже говорил о законе парных случаев? Нас опять настигло. Только мы сдали мужика в приемный покой, под надзор реаниматологов, и выехали на большую дорогу, ведущую к подстанции, как нате вам. Томилина буркнула в рацию «Седьмая свободна» и получила такой радостный ответ: «Возвращайтесь». Я даже начал открывать рот, чтобы попросить Мишу тормознуть у гастронома, ибо душе внезапно захотелось кефира. Но нет. Дан приказ ему на запад. И адресочек знакомый: та самая рабочая общага, в которой нам доступно объясняли, что у настоящего мужчины только одно призвание: бухать. И повод хороший, оригинальный такой – задыхается. «Никогда такого не было, и вот опять».
– Надеюсь, это просто астматик, а не очередной циркач… – высказала пожелание Лена. Прям как в ресторан пришла.
– Да, сейчас только меню допишу.
Хоть и солидарен с ней на все сто сорок шесть процентов – мне тоже больше нравятся простые вызовы, о которых и вспомнить нечего, но имеем то, что имеем.
Приехали, поднялись на четвертый этаж. Ножками, конечно. В зданиях ниже шести этажей лифты не предусмотрены. Говорят, для здоровья полезно. Если так, то скоропомощники вместе с сельскими почтальонами должны жить вечно.
Да, не теми словами Елена Александровна просила высшие силы, ошиблась где-то. Застали мы следующий натюрморт. Хотя нет, до изображения неживой природы тут еще не дошло, пока никто не умер. Назовем это жанровой сценкой. Именуется «Мы с пацанами квасим». Художник неизвестен. Как обычно, повод неясен. Но судя по количеству окурков в блюде с салатом – гудят долго. Все как в песне: «У соседей напротив идет третий день день рожденья, а может быть, свадьба, а может – семейный скандал».
Но один из бойцов и вправду выглядит не особо. Точно задыхается. Рожа багрово-синяя, вены на голове и шее вздуты, одышка как бы не пятьдесят в минуту. По делу вызвали, не придерешься.
Пока я выдирал из чемодана тонометр, Томилина в лучших традициях регби прорвалась к клиенту. Впрочем, дружбаны болезного быстро перекочевали в дальний угол и даже оперативно сдвинули столы в сторону. Сразу видно, люди медиков уважают, как и положено у прошедших самый народный университет.
– Левое легкое совсем не дышит, – сообщила мне Елена. – Что это?
Экспресс-опрос показал, что ели мясо. Кто-то где-то взял и наварили целую кастрюлю. Ага, вижу, объем посуды чуть не ведро. Куски тоже не бедняцкие, с кулак примерно.
– Подавился? – высказал я гипотезу. – Дай послушаю.
И правда, левое легкое вообще немое, зато правое работает как паровоз, свистит и хрипит так, что и на расстоянии слышно замечательно.
– Инородное тело главного бронха! – высказала гипотезу Томилина.
А что, вполне возможно. Мужик бухой, кусок мог миновать голосовые связки, не вызвав их молниеносный спазм. А дальше – застрял там, где просвет бронха не пустил, и закупорил всё.
– Спецы? Или везем? – задал я самый главный сейчас вопрос. Часы-то тикают.
– Сами, – секунду подумав, сказала Лена. – Пока реанимацию дождемся, нас тут и самих похоронят.
Этот момент она сразу просекла, молодец. Если эти ухари увидят, что мы просто сидим и ждем чего-то, то до советского аналога суда Линча недолго. А делать мы ничего толком не можем. Ну уколем мы ему сейчас гормоны и наркотики, а толку с того?
– Так, мужчины, – начал организовывать я работу добровольных помощников. – Давайте, кто побыстрее и потрезвее, в машину нашу за носилками. Срочно надо вашего друга в больницу.
Молодцы, куда только хмель у ребят делся. Глаза в кучку, и помчались. Минуты не прошло, как появились носилки, и даже паспорт нашелся. Со всем тщанием понесли друга и собутыльника, да не ногами вперед, как покойника, а высоко приподняв головной конец. А мне что? Не я несу, да и не меня, пусть показывают уважение к корешу. Вот только пациент наш всё синеет и синеет.
Запихнули мы носилки на станок, который в «скорой» установлен для обеспечения стабильности перевозки, и помчались. С цветомузыкой и дискотекой. Уж не знаю, сколько раз Харченко вспомнил ту роковую поездку, вылившуюся для него в четыре месяца больничного и хромоту, но домчали мы быстро, если и не рекорд, то близко к этому.
Вывез я из приемника каталочку, начали перегружать болезного, смотрю, а он уже очень даже неплохо выглядит. Конечно, по сравнению с тем, какой был, но всё же положительная динамика на лице. Может, кусок куда откатился, или назад чуток прошел?
А нас уже ждали. Конечно, мы же заказывали торжественную встречу. Обязательным условием было наличие как минимум одного реаниматолога. Был такой специалист и даже помог сгружать организм на каталку. Пока мы тащили ее внутрь, на два голоса рассказывали, что было, что стало. Разве что ту часть, где повествование «на чем сердце успокоилось», доверили местным специалистам.
Но мужик просто розовеет на глазах! К счастью, нашему рассказу поверили и забрали к себе. Может, реаниматологам тоже интересно стало, как такое случилось. Ну как говорится, вскрытие покажет…
Правду мы узнали часа через три, когда привезли в эту же больницу очередного пациента. Я не выдержал и пошел в реанимацию за последними новостями.
Мы оказались почти правы. Во всем виноват алкоголь. Именно из-за его повышенной концентрации мужик попытался проглотить слишком большой шмат мяса. И получилось инородное тело, только не дыхательных путей, а пищевода. Здоровенный непрожеванный кусок застрял на полпути в месте сужения и придавил главный бронх. А пока мы его везли и, соответственно, трясли, то пища смогла продвинуться естественным путем и попала в желудок.
Вот уж действительно, дуракам везет.

* * *

Галя опять забухала. На полноценный запой это не тянуло, так, на затянувшуюся пьянку. Дня три синячила она с какими-то залетными дружбанами, которых всегда в достатке, если вдруг понадобится помощь погулять на халяву. Но как пелось в песне – а годы летят. Здоровья уже не хватает. Еще чуть-чуть, и принцесса достигнет того возраста, когда отсутствие болей после пробуждения означает смерть. А хочется же как в молодости.
Верный Буряце организовал плацдарм для лечения в своей московской квартире на Кутузовском. Точно говорил побывавший здесь Давид – больше всего его жилище напоминало антикварный магазин. Стиль «цыганское барокко» во всей красе. Лепнина, позолота, люстры из серии «кошмар уборщицы». Бархат, картины и всякие пуфики с креслами. Короче, один пылесборник возле другого. Как психически здоровый человек может в такой обстановке постоянно находиться – вот не знаю.
Галя охала и стонала на здоровенной, наверное, пятиспальной кровати. Для такой постельное белье только по заказу шьют, в магазинах вряд ли продают. Понятно, что и здесь самое малое – девятнадцатый век, всё в финтифлюшках и завиточках. Даже под стойку для капельницы мы приспособили вешалку для шляп из каких-то рогов на стойке из орехового дерева. В голове мелькнула дурная шутка про то, у кого это дело отпилили, но оглашать сомнительную остроту про ментовского генерала я, естественно, не стал.
Ну что сказать? Вылечили Галю, куда же мы денемся? Не то что на ноги поставили, но интоксикацию сняли, желудок успокоили, голову прочистили. Сейчас бульончику крепкого попьет – и завтра снова в бой. Мы уже потихонечку начали паковать то, что не понадобится, как зазвонил телефон. Борис пошел, поднял трубку. Что говорит кто-то нежелательный и даже неприятный ему, сразу после «алло» стало понятно. Звонивший искал Брежневу, а Буряце рассказывал, где он видит звонящего, на чем он его вертел и прочее. В выражениях не стеснялся. Немного полаявшись в стиле «ты на кого лапу поднял?», он бросил трубку.
Я на этот разговор поначалу внимания не обратил. Это их заморочки, мне они не интересны. Его жизнь, пусть грызется с кем хочет. Но буквально минут через тридцать тема получила развитие.
Знал бы – включил бы скорость вливания на максимум и постарался сбежать побыстрее. Но в этот день и у меня, и у Давида интуиция не работала совсем. Потому что звонок в дверь никого из нас не побеспокоил. Борис пошел открывать. Щелкнули замки, и в прихожей заговорили на повышенных тонах. Тоже в выражениях не стеснялись. Мат-перемат, потом, судя по звуку, кто-то получил смачного леща.
В комнату зашел высокий, статный мужчина. А я знаю!.. Он хоть и в гражданке, но его звание мне известно. Генерал-полковник. Первый заместитель министра. И муж дамы, которой я вот прямо у него на глазах извлекаю иглу капельницы из вены. Красивый мужик, и нет в нем той кукольности, которую так тщательно культивировали ретушеры советских газет. Наоборот – взгляд тяжелый, властный. Юрий… как же тебя там по отчеству? Чурбанов. Хорошо начал, высоко взлетел, но уже через годик-другой сгорит синим пламенем. Сразу как тестюшка преставится, тут же Андропов и начнет гнобить их компашку с Щелоковым окончательно. Босс застрелится, а вот Юрок в тюрягу отъедет. Галя быстро с ним разведется, типа я ни при чем. Но судя по перстням с огромными бриллиантами на руках – очень она даже при делах.
– Из ЦКБ? – спросил он. – Закончили? Выйдите.
Каждое слово, блин, по пятьдесят кило. Но нам не хамит, понимает, что мы тут ни при чем. Оперативно собрав барахлишко, мы рванули на выход. Проходя мимо генерала, я почувствовал неслабый такой выхлоп. Да уж, как-то у них с разнообразием способов снять стресс не очень. Один метод, и не совсем эффективный к тому же.
Мы двинулись было в прихожую, но дорогу нам преградил какой-то крендель, спорить с которым нам почему-то не захотелось. Поставили человека с задачей «никого ни в какую сторону не пущать», так зачем ему мешать? Нам и на кухне посидеть можно.
– Коля, помоги! – крикнул Чурбанов из спальни, и выход на время освободился.
Мы дружно решили, что пора и честь знать, и быстренько рванули на выход. Где там был Боря Буряце, гонорар, нас и вовсе не интересовало. Прошли мимо «Чайки», горделиво стоящей у подъезда с приоткрытой задней дверцей, сели в свою машину и уехали.
– Это кто был? – спросил Давид, когда мы уже покинули зону боевых действий. – Мужик Галин?
– Телевизор смотреть надо, – ответил я. – Первый зам Щелокова, генерал Чурбанов.
– Офигеть, – протянул Ашхацава. – Вот это засада! Кончился наш бизнес!
– Да и хрен с ним, заработали немного, и хватит. Тише едешь – дальше будешь.
В ответ на эту сентенцию Давид только покачал головой.
– Интересно, забудут они про нас или нет?
– А ты сам как думаешь? – спросил я. – Сколько времени до следующего загула пройдет? Молчишь? И правильно.
Князь помолчал, но недолго:
– Слушай, а почему они все бухают как не в себя?
– Культуры нет. Да и воспитания тоже. Как стресс снять? Только водку и знают. Хотя эти, наверное, уже на элитное виски да коньяки перешли. Впрочем, хрен редьки не слаще.
– Да какой у них стресс! – возмутился Давид. – Галя мне говорила, что где-то в МИДе формально оформлена, а на работу не ходит. Шляется из ресторана в ресторан. Не жизнь, а конфетка.
– Ты же ее видел только что, – возразил я, останавливаясь на красный. – Какая тут конфетка? Живут в постоянном страхе – даст дуба папаша и сожрет их Андропов с потрохами. Поотнимает все эти бриллианты, может, вообще в тюрьму упечет, если возбухать будут. А они, поверь, будут. Совсем обнаглели. Вот откуда у служащей МИДа брюликов на сотни тысяч рублей?
Мы опять помолчали. Москва нам дала «зеленую улицу» – я разогнался под восемьдесят.
– Ты прав, – Ашхацава переварил мой вопрос, вздохнул. – Юрий Владимирович, конечно, крут. Даст им прикурить. Но я слышал, что сейчас главный не он, а Суслов. Этот всех в кулаке держит, даже в КГБ чихнуть без его приказа не могут.
– Дава, не лезь в это дерьмо. Нырнешь – не всплывешь.
Слова оказались пророческими. Но не для Давида.

* * *

Вечером уже, часов в пять, позвонил телефон. Секретарь Чазова сообщила мне, что завтра в девять тридцать пять у меня назначена встреча с академиком. Ясное дело, что моими планами никто не интересовался.
Я позвонил Морозову – нет, его не вызывали. И зачем, спрашивается, начальнику четвертого управления Минздрава студент? Отчитаться о проделанной работе по запугиванию вредной старухи? Да, спасибо, я и так вижу результаты: жалоб на меня никто не пишет, а наши случайные встречи придают Пилипчук необычайную бодрость, и она старается быстро пройти мимо меня. Вот что значит старая школа! Сказал начальник «Бойся!» – под козырек и выполнять приказ самым наилучшим образом. Никаких особых догадок мой мозг не произвел.
В приемную академика я попал загодя. Сидел, смотрел, как в кабинет входят и с разной скоростью покидают его разные люди. Утро большого начальника. Подошла и моя очередь.
Я зашел в уже знакомый кабинет, поздоровался. Чазов кивнул, показал на стул напротив себя. Ничего по выражению лица не поймешь, сплошной покер-фейс. А неизвестность в таких случаях больше всего и бесит.
Начал Евгений Иванович артподготовку издалека. Спросил про исследование, покрякал на то, что из плацебо-группы получился внезапный скачок оттока. Рутина, короче.
– Так что там по экспресс-диагностике? Что вы придумали? – вдруг спросил он.
– Дыхательный тест, товарищ Чазов, – как и положено, молодцевато и с чуть повышенным энтузиазмом ответил я.
– Хватит дурачка изображать, – махнул он рукой. – Быстро, в двух словах: принцип и трудности.
– Уреаза, которую вырабатывает наша бактерия. Фермент можно уловить в выдыхаемом воздухе. Ну как алкоголь у водителей, – уже спокойнее продолжил я. – Трудности технического плана, необходим в довольно больших количествах изотоп углерода, который пока не производится.
На досуге я смотался в Ленинку – зарегистрировался, а заодно поизучал нужную литературу. Потом сделал пару визитов по кафедрам Сеченовки.
– Откуда знаешь, что нет производства? – карандаш в руке академика замер над листом бумаги.
– Пошел и спросил на кафедре у радиологов, – ответ был дан максимально быстро. И да, я действительно ходил на кафедру рентгена и узнавал про углерод. – Говорят, дорогое изготовление.
– Это уже не наше дело, – сказал Чазов, переложил листик в сторону и продолжил, не меняя интонации: – А расскажи мне, товарищ Панов, каким ветром тебя занесло заниматься тем, чем не положено? Кто тебе давал разрешение на оказание медицинской помощи лицам, закрепленным за Управлением? Ты соображаешь хоть, куда залез?
Вот вроде и говорит спокойно, не кричит, а у меня по коже даже не холодок, а натуральный морозец.
– А что можно было сделать? – после паузы ответил я. – Отказаться после того, как Галина Леонидовна попросила о помощи? Сами понимаете, таким людям перечить – себе дороже.
– Твое счастье, что вы там ничего не натворили, – продолжил нагнетать Евгений Иванович. – Случись какие-нибудь осложнения, не защитил бы никто.
То есть прощены с недопущением в будущем? И ладно. Я встал, пододвинул стул на место.
– Всё понял. Не повторится. Я пойду, Евгений Иванович?
– Тебя никто не отпускал. Что за манеры? Или ты у этой своей, как ее?.. Пилипчук?..
Ого, да я, кажется, прощен.
– Извините, пожалуйста, – и стул скрипнул подо мной немного. – Спасибо вам, кстати, за помощь. Если честно, я уже не знал, что с этой женщиной делать.
– Хватит лирики, Панов, – Чазов посмотрел на наручные часы, недовольно поморщился. – Значит, так. Галина Леонидовна очень просила за тебя. Волшебником называет. Принято решение… Короче, неделя тебе, чтобы рассчитаться у себя на работе. Трудоустроим тебя на нашу «скорую». Традиционно у нас студенты не работают, но тут случай особый. График… договоритесь там с начальником… Но в особых ситуациях… тебя вызовут. И никакой самодеятельности! Вопросы?..
Ну что сказать… Все намного лучше, чем могло бы быть. Нужен я Чазову. Поэтому и вместо кнута – пряник.
– Две недели, по КЗоТу же. Одна небольшая просьба, Евгений Иванович…
Снова блеснули стекла очков. Хм, похоже, границу я всё-таки перешел. Но куда уже теперь? В этом кабинете перемотка назад не предусмотрена.
– Ну? Говори уже.
– Я бы хотел, чтобы со мной на работу перешла врач Томилина Елена Александровна. Она – грамотный специ…
– Не по чину тебе тут условия ставить! – обрубил мои хотелки хозяин кабинета. – Молод еще всех своих любовниц за собой таскать! Сам по краю прошел, а туда же! Юбок тебе мало?
А вот и кнут образовался. Да уж. Не тот момент я выбрал для торговли. Как щенка, носом макнули и мордой размазали. Ничего, мы к этому разговору еще вернемся. Не в этом кабинете, так в другом. Или это знак судьбы? Такой ответ для возможности решить ситуацию и перестать играть роль Труффальдино?
– Мало! – вызывающе ответил я.
Тут себя как поставишь. Или на голову сядут, или… Почему бы не поторговаться?
– Я с Томилиной пуд соли съел. Ладно, если нельзя ее в ЦКБ, дайте хотя бы путевку в дом отдыха от четвертого управления. На майские праздники. На двоих.
– Панов! – Чазов даже привстал в кресле. – У меня просто слов нет!
– А слов и не нужно, – я кивнул на пачку с пустыми приказами. – Просто черкнуть пару строчек в профком.
«Слабоумие и отвага» – вот наш девиз. И знаете, что? Сработало! Евгений Иванович и вправду махнул рукой, быстро что-то написал на листике. Протянул мне.
– Спрошу обратно вдвое. Имей в виду!

Глава 2

В профкоме, конечно, обалдели. Еще даже не оформился, а собирается в отпуск. А полгода отработать не хочешь сначала? Дело решила резолюция Чазова. Позвали начальника, тот почесал затылок, подумал – и шестеренки завертелись, нашли какую-то лазейку. Все-таки я студент, да еще из регионов. Мне пришлось сходить в отдел кадров, написать заявление. Сделать с него копию и принести в профком. Оплатить сто процентов стоимости – благо на подстанции выдали зарплату и деньги были. После чего мчаться к Лебензону, срочно писать заявление на увольнение.
– Как уходишь?! – удивился он, будто я у него подписывал кровью договор пожизненной службы.
– Предложили место получше, – пожал плечами я. – И зарплата в полтора раза выше. Почти двести рублей.
– И куда?
– ЦКБ. «Скорая» на Волынке.
– Кремлевка, значит… – Ароныч покачал головой. – Высоко взлетишь – больно падать будет. Оставайся у нас, я тебе тоже прибавлю. Изыщем фонды. Там и спрос больше, причем не в полтора раза.
– Надоело по бомжам мотаться, – честно признался я. – Да и Лену жалко. Последнее даже важнее. Помните, как мы чуть от менингита не загнулись?
Главврач пожал плечами. Мол, профессиональный риск – сами знали, на что шли.
– Томилину с собой утащишь?
– Сразу не получится, – неуверенно ответил я. – Но попробую.
– Эх, Панов, Панов, – Лебензон горестно закатил глаза. – Если бы не помощь с делом Каверина… Давай заявление, подпишу. Но две недели отработать придется.
– Само собой!

* * *

– В Сочи?!
Лена чуть не упала на меня. Девушка упиралась мне в грудь двумя руками. «Диана-Наездница». И как только я ей по дурости озвучил идею поехать на майские праздники вместе отдохнуть, всплеснула ладошками, покачнулась. Пришлось ловить.
– Конечно же хочу! Спрашиваешь еще…
А я до хруста сжал зубы. Вот ведь дурак! Поддался минутной слабости. Томилина так хотела показать на себе венские обновки – чулки и прочее, что не побоялась после ремонта машины заявиться ко мне еще раз домой. И опять без предупреждения! Я, конечно, дал слабину. Мигом утащил Лену в постель. А там… ну ляпнул, не подумав. И что теперь делать? Откатывать обратно?
– А куда? И когда?
Посыпались вопросы, а я лежал и думал, как мне поступить. Поездку-то я обещал Лизе! Ну допустим, майские я смогу отмазать – выхожу на новую работу. Но загар-то не скроешь! Или все-таки можно скрыть?
Томилина продолжала задавать вопросы, на которые у меня не было ответа. Остался единственный способ прекратить этот поток эмоций – перевернуть на живот и поставить Лену на четвереньки.
В самый ответственный момент… раздался звонок телефона.
– Не бери!
Лена разошлась, трубка продолжала разрываться.
– Если возьмешь – прокляну!
Телефон не умолкал. Да кто же такой настойчивый-то? И голосовых ящиков еще не придумали…
– Извини, моя ненасытная, – я попытался сгладить все шуткой, – он не даст нам закончить.
– Тебе никто не даст с таким отношением, Панов, – ядовито произнесла Томилина, переворачиваясь на спину и закутываясь в одеяло.
– Вместе в дурке веселей. Больница Кащенко. Слушаю.
В трубке раздался мужской «кхм…», Лена не выдержала, засмеялась.
– Это квартира Панова?
Я узнал в телефоне голос Раппопорта.
– Александр?
– Да, я в Союзе. Вы говорили о готовности встретиться.
Меня всего прям продрало от ощущения того, что нас слушают. Поди, седьмое управление КГБ не спит – пасет всех приезжающих иностранцев.
– А вы звоните…
– Из таксофона, – в трубке раздалось понятливое хмыканье.
Тоже не гарантия, но уже лучше.
– Хорошо, давайте встречаться. Где и когда вам удобно?
– Меня довольно плотно… опекают. Как насчет выходных? Планируется культурная программа, надеюсь, я смогу вырваться. Сможете меня ждать в субботу в полдень в ресторане «Арбат»?
А вице-президент «Джонсон и Джонсон», оказывается, подкованный. Кто-то его очень так хорошо проконсультировал насчет крупнейшего в Москве рестика – аж на две тысячи мест! Но и встретиться там будет не просто.
– Смогу.
– В полдень воскресенья – запасной вариант, если я не приду в субботу.
Раппопорт повесил трубку не прощаясь. А я внимательно так посмотрел на Лену, которая вытащила стройную ножку в черном чулке из-под одеяла, облизала губы.
– Продолжим?..
Александр приехал за конкретикой, пустыми словами от него не отделаешься. Надо дать описание теста, формулы. И желательно на английском.
– Ага, продолжим. Ты знаешь, я из нашей «скорой» ухожу.

* * *

На новую работу я пошел заранее. Скажем даже – меня туда вызвали. Понятно, что не в заводскую медсанчасть устраиваюсь. Тут куда ни ткни – везде небожители. Плевать не рекомендуется. Вот меня и пригласили в кадры. А точнее – в первый отдел. В нем сидят суровые дядечки и проверяют анкеты и допуски. Это я так думал, основываясь на богатом опыте упоминаний в книгах и фильмах. Меня пытал какой-то совсем не старый, точно моложе пятидесяти, мужик, чем-то неуловимо похожий на отчима Федю. Такой же весь правильный до зубной боли. Мне он таким показался, этот Антон Герасимович Викулов. Звания своего не сообщил, хотя название той самой трехбуквенной организации разве что не во лбу светилось.
Никакого недовольства или раздражения от того, что пришлось заниматься каким-то студентишкой, он не показал. Положил перед собой папку – обычную картонную, с тесемочками, довольно тощую, причем с моего места я там ничего подсмотреть не мог. И началось – где родился, как учился. Кто родители, почему в разводе, и всякое такое. Насчет всесилия конторы у меня возникли сомнения. Обо мне они располагали только анкетными данными. Даже про Вену спросил этот мужик как бы походя. А про разборки с ментами насчет якобы украденного магнитофона и вовсе разговора не возникло. Удовлетворился безопасник моим коротким «не привлекался».
Короче, про первый сексуальный опыт и успеваемость в шестом классе не спрашивали. Неинтересны органам такие сведения. Насчет контактов с иностранцами – по верхам прошлись. Тоже достаточно было заявления, что в активной переписке не состою, родственников за границей, известных мне, не имею.
Зато про работу мне рассказали во всей красе. И едва ли не каждое ценное указание сопровождалось письменной подпиской. Неужели нельзя было сотворить одну всеобъемлющую бумагу и давать ее подписывать? Проще было бы. Хотя, может, у них наоборот, есть желание запутать человека на собеседовании? Но все ЦУ свелись к одному большому завету: ты есть никто, к контингенту инициативно не обращаться, отвечать только на их прямые вопросы, строго выполнять указания руководства. Попытаешься решать какие-то проблемы в обход – увольнение без разборок. А остальное, типа быть опрятно одетым и тщательно выбритым и подстриженным – так, приложение.

* * *

К Шишкиным отправился с цветами. Это для мамаши. Для профессора купил бутылку коньяка «Юбилейный». Цена этого чуда из Армении тридцать шесть рублей с копейками, но дело того стоило. Купил напиток совершенно спокойно в гастрономе. Ради такого богатого покупателя продавщица даже бутылку протерла.
– А что за повод? – удивился Николай Евгеньевич, открывая дверь и разглядывая врученный коньяк.
– Повод есть. Меня берут в ЦКБ на работу.
– Вот это новость! И куда же?
– Пока фельдшером в «скорую» на Волынке.
– Тебе же учиться год осталось?
Мы прошли в гостиную, профессор сразу достал коньячные бокалы. А Шишкин-то сегодня в хорошем настроении.
– Да, год. Но там можно ходить уже без обязаловки. Зимней сессии нет, а госы сдать – сами знаете, надо сильно постараться, чтобы их запороть. Ну и интернатура еще год.
– У нас и пройдешь. На Волынке сильные специалисты.
– А что за повод? Что отмечаем?
В гостиную зашли Анна Игнатьевна и улыбающаяся из-за ее спины Лиза. Девушка явно была рада меня видеть. Я быстро сориентировался, разделил букет тюльпанов на два. Ну, и отложил один цветочек в сторону, чтобы ни в одном новом букете не возникло нефэншуйного четного количества. И только после этого вручил.
– Устроился на работу в ЦКБ. Лично Чазов проводил собеседование.
Эта новость произвела впечатление. Анна Игнатьевна засуетилась, начала накрывать на стол. Припахала Шишкину.
– Лиза, извини, – я поймал девушку за руку, когда она расставляла тарелки. – На майские поехать не получится… Я на работу должен выйти. Может даже не увидимся – первая неделя самая адская.
– Что ты! Я все понимаю.
– А я вот не понимаю! – профессор разлил коньяк по бокалам. – Почему мы еще не выпили?
От Шишкиных я выходил на подрагивающих ногах. Во-первых, «Юбилейный». Голова ясная, а ноги не идут. Во-вторых, все эти маневры. Будто по минному полю ходишь. Шаг влево, шаг вправо…

* * *

Если бы я не знал, как работают диспетчеры, то подумал бы, что нам специально подсовывают сложные вызовы. Но нет, посылают в очередь, нас не выделяют. А «скорая» как будто клеем намазала и не отпускает. Может, надо принести жертву? Пирожными, допустим. Но это на последнее дежурство, не задабривать же божество «03» каждый день. А тут прямо что ни вызов, то сюрприз. Полоса такая пошла, бывает. Едешь к мирной бабушке на гипертонический криз, а там геморрагический инсульт, и вдобавок ко всему «маленький» сенбернар не выпускает нас из комнаты. А те, кто способен договориться с собакеном, куда-то убежали и возвращаться не планируют.
А замечательный вызов «болит спина»? Поверьте, это просто праздник победившего сатанизма. Приезжаем. Сидит мужик, представительный такой. Я даже подумал, что это перенесся сюда любимый сын одного чиновника. Тот тоже вширь был больше, чем ввысь, и, по слухам, создавал вокруг себя собственное гравитационное поле. Вот сидит этот красавчик, щеки по плечам разбросал и вещает утробным голосом, что у него болит под правой лопаткой, и он уверен, что у него инфаркт миокарда. Об этом рассказывала в программе «Здоровье» врач Белянчикова.
Делать нечего – клиент всегда прав. Думает он, что болит сердце, делаем кардиограмму. А для начала померяем давление. Вам случалось пытаться наложить манжету от тонометра, допустим, на бедро упитанного человека в верхней его трети? Тот, кто сказал «невозможно», на «скорую помощь» не годен. С помощью бинта, веревочек и старинного русского заклинания узнали: сто пятьдесят на девяносто. Пациент пожелал той же процедуры на второй руке, но тут завязочка порвалась. ЭКГ тоже сняли. Веселое занятие. На это пошли остатки бинта. Короче, соврала телеведущая Юлия Васильевна. Не было у пузыря инфаркта. Кстати, Белянчикова тоже Сеченовку заканчивала.
Но болит у мужика под лопаткой. Видно, что мучается, бледный, язык сухой. Может, хондроз? Промяли всю спину – спокойно всё, не позвоночник. Я долго пытался оттянуть этот момент, но пришлось. Ну не Лене же пытаться промять брюхо таких размеров. А вдруг споткнется, упадет и утонет? Нет, ну реально там живого веса пудов двенадцать.
Я мял ему пузо добрых полчаса. Ничего не понятно. Ну то есть совсем. Да я вспотел даже!
Томилина пожалела меня, подошла и тихонечко говорит:
– Да давай его с аппендицитом отвезем. Пока они там анализы сделают, понаблюдают – и смене конец.
Отвезли. Только Харченко недовольно вздыхал, когда мужик в машину залез.
Самое странное, что угадали. У жирдяя оказалось подпеченочное забрюшинное расположение отростка.

* * *

В ресторан под знаменитым глобусом я приехал с небольшим опозданием. Всё из-за легкой паранойи. Припарковаться можно было и прямо перед входом, и я, выехав из-под моста со Смоленской, уже начал туда подъезжать, но тут в голове мелькнула мысль, что это будет как маяк: гляньте, я здесь. Вот дурень, надо было ехать по Воровского, остановиться там, а сюда пешком пройтись. Тоже мне, опытный водитель нашелся. Пришлось ехать до «Валдая», повернуть в Арбатский переулок, с него на… Арбат, ведь он еще ни разу не пешеходный! Как я мог забыть? С него – на Спасопесковский, оттуда – в переулок Воеводина, и я всего лишь метрах в трехстах от «Арбата». Красота, да и только. Можно было бы просто проехать чуть дальше, но великий мастер шпионажа внутри моей головы утверждал, что на Калинина существует специальный пост наружки, поставленный с единственной целью – засечь, как я паркуюсь у обочины.
Американец ждал меня у входа, как пионер на первом свидании. Одет неброско. Костюмчик явно не от Бриони, простой, у нас в таких средний чиновный люд ходит. Слегка поношенный, любимого советским народом немаркого цвета, рубашечка скромная, белая, но уже слегка утратившая яркость, галстук никакой. Глазу зацепиться не за что. Ботиночки вот только… тут качество выпирает, такая обувка у нас редкость. Так вниз у нас мало кто смотрит, большей частью выше пояса.
– Здравствуйте, Андрей, – скупо обронил он. Даже вроде как тормознул перед тем, как руку подать. – Пойдемте, я заказал столик.
Пошли, сели. Тут же подлетел официант, вежливый, собака, как в кино про буржуев. Странно немного, сейчас официанты с таксерами – самые пролетарские специальности начала двадцать первого века, белая кость, аристократия, смотрят на клиентов слегка надменно. Очень смешно было читать, как они бросились осваивать забугорье во времена перестройки, и оказалось, что им только казалось. Ни денег, ни почета, за доллар чаевых танец живота исполнять приходится.
Заказал что-то простое. Котлету по-киевски, гарнир какой-то, салатик, сок яблочный. На раздел с десертом в меню не смотрел даже.
Раппопорт решил резину не тянуть, китайских церемоний с беседами про погоду и виды на урожай не разводил. Только ушел официант, сразу в лоб спросил:
– Что вы можете мне предложить?
– Неинвазивная диагностика, – бухнул я.
А что, давай, буржуин, переваривай. Ага, глазенки загорелись. Наверное, сомневался, правильно ли он отгрузил мне три тысячи из представительских. Понятно, что контора спишет, но минус в карму заработал бы.
– А подробности? – оживился он.
– Запросто, Александр. Вы же привезли апостилированный перевод договора? Где он? Хотелось бы ознакомиться. Если меня там всё устроит, то я сообщу вам подробности.
Заерзал капиталист. А кто говорил, что будет легко? Я буду смеяться, если он мне скажет, что договор только на английском, а очередь на нотариальные услуги в посольстве подойдет через месяц. Немного не так оказалось.
– Перевод засвидетельствован авторитетным нотариусом. Наша компания много лет работает с этими юристами, нужды в апостиле нет. Мы им всецело доверяем…
– А я вам – нет. Вы уже пытались меня обмануть, помните? – продолжал я гнуть свою линию. – Если всё так, как вы говорите, сходите в консульство, там сделают апостиль.
– Это не так работает, господин Панов…
– Слышал уже. Ну конечно, там рай, ну конечно, здесь ад, – напел я.
– У меня нет настроения слушать песни! – попытался изобразить негодование Раппопорт. – Давайте говорить серьезно!
– Договор с собой?
– Вот, пожалуйста, – он начал вытаскивать из портфеля синюю папочку.
– Спрячьте. Не буду же я сейчас его читать? Мало ли что вы там напечатали мелким шрифтом в конце. Сяду дома, изучу внимательно. А завтра вы позвоните, я скажу свой вердикт.
Что-то слишком быстро принесли мой заказ. Они там котлету разогревали, что ли? Не готовили? На фига мне такой ресторан? Полуфабрикат я и в кулинарии купить могу. Впрочем, блюдо ходовое, в большом заведении его часто заказывают, может, постоянно готовят свежие.
Если честно, то я ни хрена не понимаю во всех этих апостилях. Приблизительно знаю, но не более того. Как выглядит штампик консульства – спросите что полегче, никогда его не видел. Подсунь мне Раппопорт какую-нибудь бумагу с печатью, сделанной из квотера, смогу я понять, что это подделка? Но в этом деле главное – не то, что ты знаешь, а что американец думает. Вот он и будет ходить и заказывать подтверждение нотариуса. Пусть побегает, помучится немного. Больше бояться будет. А я обязательно придерусь к какому-нибудь пункту договора, заставлю переделывать. А у него есть бланки с синей печатью на такой случай? Блин, сейчас бы не рассмеяться только.
Кстати, котлета хорошая. Напрасно я на них плохо думал.

* * *

По большому счету на планерку я мог бы и не ходить. Всё равно ухожу, никаких наказаний за это мне не грозит. К тому же студент – что с меня взять? Но пошел зачем-то, сижу, слушаю.
Сначала Галя метала молнии глазами и демонстрировала отличную имитацию львиного рыка. Заставила молодцев из восьмой бригады принести сумку и теперь показывала заросли мха, выросшего по углам. И ведь не поленилась вытащить всё из чемодана, расстелила газету и вытряхнула на нее какой-то мусор. Ну и нравоучения в армейском стиле, «сегодня, товарищ солдат, у вас бляха на ремне не чищена, а завтра вы родину предадите».
Потом началась ария Ароныча. Заведующий в лучших традициях советских собраний довел до всех крайне важные цифры: количество вызовов, их структуру, время обслуживания. Вы еще не уснули? Ну да, я же вам кратко изложил получасовой докладик. Хорошо хоть про международное положение не стал вещать.
Потом зачитал несколько «писем счастья». Некоторые пациенты думают, что напиши они такое послание – и медику за это дадут премию. Я всегда спокойно к этому относился. Пока требование представляться клиентам не стало слишком жестким, называл фамилию Неизвестный или Санитар. Такие письма Лебензон и оглашал сейчас. Поначалу всё шло как обычно – спасибо, спасли, вернули здоровье, не дали умереть. Зато под конец был настоящий шедевр. Благодарили Серёгу Чуба, того самого, что выпил по ошибке мочегонное. Мол, товарищ фельдшер приехал на вызов и начал спасать от почечной колики. Уколол один укол, второй – эффекта никакого. Но советский медик не растерялся и рассказал очень смешной анекдот. От наступившего после этого смеха камень прошел дальше, и приступ болезни прекратился – весь песок из почек через «ха-ха-ха» вышел. Это я письмо цитирую, если что.
– А какой анекдот, Чуб? Расскажи! – оживились слушатели.
– Потом, не при дамах, – отнекался тот.
Конференция закончилась, а мы пошли в ординаторскую пытать Чуба.
– Короче, слушайте, – раскололся фельдшер. – Заболевшему деду назначили противовоспалительные свечи. Через неделю он приходит на повторный прием и говорит: «Доктор, ем я эти ваши свечи и никакого проку». Врач удивленно: «Так вы их что, едите?» А ехидный старичок в ответ: «Нет, в жопу запихиваю».
Народ посмеялся, я тоже поулыбался. И тут коллеги вспомнили обо мне.
– Панов, говорят, ты уходишь?
– Да, позвали за Брежневым ухаживать в ЦКБ. Видели по телеку, как его залечили паркетные? Еле говорит.
– Свистишь!
– Не верим.
– Вот копия моего заявления. Специально попросил сделать, на память, – я всем продемонстрировал запасливо взятую бумагу. – На Волынке буду работать. Вон, смотрите, внизу подпись Чазова.
В ординаторской повисло потрясенное молчание.
– Ты?!
– Студент?
– А проставляться когда?
Наконец первая разумная эмоция.
– Давайте послезавтра, после смены? Какие будут пожелания?
– Может, шашлычка? – отмер Чуб. – Пойдем в парк, я знаю местечко в Тропарево. Очень культурно, беседка, мангальчик… Снег уже сошел, травка пошла.
– Тогда с меня мясо и выпивка. Будут пожелания по алкоголю?
Тут, конечно, эстеты оживились. Женщины потребовали сухое красное. Мужчины – коньяк и водку. Старшая фельдшерица пообещала принести овощи, хлеб и даже томатный соус «Шашлычный». То есть кетчуп. В болгарских банках с зеленой крышечкой. У Гали знакомый в продуктовом гастрономе работал – она даже поделилась со мной контактиком.
– Но сам понимаешь, – на ухо пояснила женщина. – Две цены. Автандил может достать всё. Мясо без кости, копченую колбасу, сыр, масло… С черного хода. Звонишь заранее, делаешь заказ. Он тебе озвучивает сумму. Деньги в конверте.
С продуктами в столице становилось все хуже и хуже. Еще летом – отстоял небольшую очередь и всем затарился. А теперь отстоял большую очередь, минут на сорок. И затарился не всем. Этого нет, то не выкинули. За хорошим мясом, рыбой надо было ехать на рынок и платить втридорога. И все это на контрасте с недавней Олимпиадой, когда в Москве было примерно все. И без очередей. Народ быстро к этому привык, и вдруг его возвращают в социалистическую действительность.
В очередях функционируют слухи, что продуктовые карточки уже ввели в Волгограде, в Свердловске, Казани и Новосибирске. Дескать, готовьтесь, скоро все будет в столице – смотрите, как обкатывают в регионах. Больше всего волнуются три категории. Мамашки. Ну с ними все понятно. А еще алкаши и курильщики. Заметил, что возле табачных киосков тоже стали появляться стихийные очереди. Не часто, но бывало, что сигареты кончались.
– Томилина, Панов, на выезд – крякнул репродуктор, прерывая мои размышления.
– Конечно, давай телефончик, – я достал записную книжку, подмигнул Гале. – Устроим отвальную!

* * *

Так, что у нас там? Болит живот? Дама, двадцать шесть лет, на адресе – дом без квартиры. Частный сектор? Ну да, есть же остатки деревни какой-то возле МКАД. Вот и встречают нас. Подруга, наверное. Приземистая крестьянская фигура, из-под кургузого пальтишка ситцевый халатик выглядывает, старенький, застиранный. На ногах – тапочки со стоптанными задниками. Собачка лает, но так вяло, без энтузиазма.
Бросилась к машине, затараторила:
– Ой, спасибо, что приехали! Давайте я чемоданчик ваш понесу!
– Что случилось у вас? – строго спросила Лена. Правильно, дистанцию с пациентами держать надо. – Показывайте, куда идти!
– Да вот Тома Бурсакова, мы с ней тут комнату снимаем, попросила вызвать. Говорит, живот сильно болит. А сама бледная, – протянула она последнее слово, – прям как стенка белая. Я испугалась за нее, видать, заболела. Вот сюда, пожалуйста, пойдемте.
Она распахнула перед нами калитку, пустила вперед.
– Вот, прямо, – показала она.
Я толкнул дверь, и в нос шибанул такой знакомый запах. На кровати кто-то пошевелился, застонал. Я посмотрел себе под ноги. Ох ты ж ё… Только этого не хватало! Кровищи на полу…
– Лена, я за растворами и носилками! Быстро! Организуйте тут пока хоть как пройти к ней!

Глава 3

Как ее там? Тома? Девчонка истекала кровью, причем весьма обильно. На полу образовалась лужа, которую, подвывая, пыталась уменьшить встречавшая нас девушка. А мне бы только ноги где-нибудь поставить! Судя по направлению потока, кровотечение сугубо женское, «оттуда». Быстренько давление померить, с остальным потом разберемся. Слабенько слышно, конечно. Систолическое примерно пятьдесят. Я бы даже сказал – сорок пять. Диастолического ожидаемо нет. Так потом Томилина и напишет – 50/0. Пульс есть, нитевидный, но хоть какой-то! Навскидку – сто двадцать. Или чуть больше. Шок геморрагический третьей степени. Вылилось из нее литра два, не меньше.
Ну, господи, помоги найти хоть какую-то вену! Если ей не влить сейчас внутривенно чего-то – похороним девку. На руке – голяк. Если там и было что-то, то давно спалось и попряталось в такие глубины, что вот тут, возле старенькой кроватки – не найти. Самое показание для подключички, но откуда у нас этот набор возьмется? Не было такого на линейной бригаде и не будет. Но есть еще одна вена, которая не спадается никогда и вполне доступна всем, кто про нее знает и не боится туда залезть.
Я откинул в сторону одеялко, которым пыталась прикрыться теряющая сознание девушка. Ох ты ж… натекло и тут. Ну, приступим, помолясь. Капалка уже заряжена. Когда я хоть успел? Не помню даже.
На самом деле доступ в бедро довольно прост. Надо только знать, куда колоть, потому что вена не на поверхности. Даже у такой худосочной особы. И чтобы длины иголки хватало, вводить ее придется почти по самую канюлю. Где же ты? Неужели мимо прошел? Врешь, не возьмешь! Мастерство пропить невозможно! Теперь трубочку подключаем, пластырем крепим – и лить. Без ограничения скорости.
– Ты посмотри на эти железяки! – тихо произнесла мне на ухо Лена.
Я кинул быстрый взгляд. Угу, инструментарий вивисектора в тазу. Кажется, я уже догадываюсь, что тут происходило.
Откуда-то появилась особа пожилого возраста. Начала что-то бухтеть и даже попыталась качать права. Ей отвечала Томилина и лаялась с ней по-жесткому. Что там от нас хотели, я особо не прислушивался, не до того. У меня вон, система для внутривенного вливания на соплях и честном слове держится.
Первые пол-литра влетели со свистом. Туда же пошли и вторые. Что у нас с давлением? Ого, да мы тут герои! Семьдесят на двадцать! Понятно, что это всё – паллиатив, из матки выльется с такой же скоростью, да и кислород по организму разносят эритроциты, а не физраствор с глюкозой. Так что повезем сами, а спецы пусть катятся нам навстречу. Потом прыгнут к нам в салон бравы молодцы, подключат кровезаменители, которых у нас тоже по статусу нет – и будет пациентка уже их, хоть и в нашем РАФе.
Пока я ходил за носилками, Томилина попыталась привести девицу хоть в относительный порядок, да какое там! Одежда вся в крови, мыть ее и негде, и некогда. То, что было на ней, мы просто срезали, а с собой подруга собрала пакетик с чистым. Ну, даст бог – пригодится. Прикрыли срам сверху только. Не до политесов.
Погрузили, повезли. С огнями. Это Миша уже решил проявить усердие. Хотя в этой деревне отпугивать некого.
Не успели мы выехать на большую дорогу, как отозвалась спецбригада. Договориться о точке рандеву. Спасибо, ребята, не стали чай допивать, погрузились и поехали.
Дальше неинтересно уже. Придумку с венозным доступом коллеги оценили, менять ничего не стали. Девчонку сдали в приемном отделении живой, хоть и в том же шоке третьей степени. А дальше уже не наше дело, пусть гинекологи разбираются с реаниматологами. А нам надо носилки от крови отмыть оперативно. Нечего заразу развозить.

* * *

Ментовский лейтенант ждал нас на подстанции после обеда, часа в два мы с ним встретились. На «скорой» работники милиции – не новость совсем, почти каждый день встречаются. Мало ли что уточнить надо, а у кого еще спросить, как не у тех, кто видел всё чуть ли не с самого начала? Главное, не тянуть долго, а то медики и забыть могут.
Молодой хлопчик, с румянцем во всю щеку, губы как нарисованные, ресницы длинные – гроза девчат во всей округе. Сначала он Лену пытал, потом и меня позвали. Оказалось – по утреннему вызову, насчет Томы этой. Фамилию забыл уже. История там получалась темной. Криминальный аборт на поздних сроках. Понятное дело, вот в той халупе, где жила, там и сделали. Абортмахер сделал свою работу неаккуратно, прободение матки – и потом мы встретились с пострадавшей.
История печальная, потому что Тома эта, по фамилии Бурсакова, двадцати шести лет от роду, умерла. Короче, с криминального аборта случай переползает на более серьезные статьи Уголовного кодекса. А от нас требуется сознательность и внимание к деталям. Может, она нам сказала что, пока мы ее в машине везли? Конечно, товарищ лейтенант. Отчего ж не сообщить? В лучших киношных традициях открыла глаза и продиктовала список причастных, с адресами. Впрочем, про таз рассказали, Томилина только про бабку вспомнила, с которой она лаялась. Та, оказывается, очень хотела проникнуть в комнату и срочно забрать нечто такое важное, что аж нельзя ни минуты ждать. Ну и соседку по комнате сдали, которая нас встречала. Не может такого быть, чтобы подруга не делилась с ней планами. Ибо жить в одной комнате и не приметить, что соседка беременная на большом сроке – такого в жизни не бывает.

* * *

Да когда же я уволюсь из этого гадюшника? Силы мои на исходе. Вот сколько можно, а? Будто мало нам было истекающей кровью девицы, так вот вам другая. Для разнообразия внешне целая. И ведь трудно не заподозрить такую в злом умысле. Сами посудите. Пункт первый – травма получена два дня назад. Именно тогда случилось нечто, заставившее эту симпатичную барышню, с которой можно прямо писать портрет абстрактной отличницы и строительницы светлого завтра, выпрыгнуть из окна второго этажа. Факт прыжка она признает, а причину умалчивает. Да и хрен с ней, с побудительной силой, но почему возник пункт два? Потому что вызвали нас на это дело в час ночи, когда все нормальные люди спокойно спят.
И вот сидит эта студентка второго курса какой-то там филологии пединститута имени Крупской, хлопает глазами и жалуется, что ей трудно вставать. А днем тебе легко было? А вчера? Что ж ты вынашивала замыслы по лечению своей травмы так долго? Вот и маме твоей, немым укором торчащей в дверном проеме и делающей вид, что она нервно мнет в руках носовой платочек, тоже эти вопросы стоило бы задать.
Томилина в легком недоумении. Ведь на просьбу продемонстрировать недуг она получила неподдельные муки приведения организма в вертикальное положение. Страдает пациентка, и чтобы такое изобразить, надо на другом факультете учиться. А внешне – ни фига. Разве что бедра в верхней трети слегка синюшные.
– Что делать будем? – тихо спросила она, наклонившись ко мне. – Дома не оставить, мамаша нас не выпустит, а везти с чем? И куда?
– Как куда? В парашютистку играла? В травмпункт прямая дорога. Туда и доставим.
Ага, а мамочка тоже желает принять участие в нашем маленьком совещании. Ишь, шею как тянет. Но пост не покидает.
– А диагноз?
– Да проще простого. Пиши «Закрытый перелом седалищных костей» с вопросительным знаком, и всё. Падала на жопу? Она же и болит. Перелом, если и есть, стабильный, без смещения. Лечение при таких симптоматическое, но то уже не наша забота.

* * *

Договор с «Джонсон и Джонсон» прочитал и вдоль, и поперек. Примерно много раз. Не к чему придраться. Никакого мелкого шрифта и сложносочиненных предложений на полторы страницы, где каждое отдельное слово хоть с трудом, но можно понять, а всё вместе – никогда и никому. Хороший договор, для учащихся вспомогательных школ, наверное. Но других мне не осилить.
Восемьдесят тысяч единовременно, если идея пойдет в разработку. Никаких роялти и прочего. Ты нам идею – мы тебе денежку. Промышленный шпионаж в чистом виде. Сумма будет переведена… ну и дальше мутотень про транши, конечные сроки и прочее. Указан мой счет в Австрии. И я скрепя сердце подписал.
А поступление денег на счет можно с тем же Раппопортом сделать. Пойти на Центральный телеграф, он закажет разговор, а я потом зайду к нему в будку.
Решено. А чтобы Раппопорт не соскочил, рисую на листке локтевой костыль. Самый примитивный, без регулировки высоты. Сейчас все костыли подмышечные, даже на Западе. Огромный рынок вырисовывается. Скажу Александру, что это коммерческое предложение – вписал в шапку семь процентов авторских от продаж – я заверил у нотариуса. Мол, если что – будем судиться. В Штатах судов боятся как огня – нация сутяжников. Если с костылем пройдет все гладко, то можно будет предложить и регулируемый по высоте. Плохо ли заработать на одном и том же два раза? Название нужно. А что если… «советский костыль»! Миллионы западных инвалидов и поломанных пациентов узнают о приоритете нашей Родины. Даже в шутку предлагать не буду, конечно. Маркетологи придумают всё – и броское название, и рекламу соответствующую.

* * *

У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Сейчас узнаем.
– Слушаю.
– Андрей, давайте быстро ко мне! Всё бросайте и летите!
– Уже стартую. Подлетное время пятнадцать минут. Что хоть случилось, Игорь Александрович?
– Приедете, узнаете.
Судя по голосу, что-то очень хорошее. И ведь хоть бы намекнул, гад такой! Ничего, не через пятнадцать, так через двадцать минут узнаю. Ну же, лифт, подъезжай побыстрее! Я и сам не заметил, как какое-то оживленное беспокойство овладело мной. Вот и на перекрестке на желтый проскочил. Хорошо, хоть не было никого, но всё равно я себе такое обычно не позволяю.
К кабинету Морозова я уже прыгал по лестнице через ступеньку, так что встретился с руководителем проекта несколько запыхавшись.
– Ага, бежал! – улыбнулся Игорь Александрович. Нет, не так. Улыбался, это, знаете, такое немного ограниченное выражение эмоции. В данном случае он, как говорили у нас во дворе, давил лыбу. Таким довольным я весьма скупого на внешнее проявление эмоций профессора еще не видел.
– Ну, говорите, что? – я всё еще выравнивал дыхание.
– Держите, – он достал из стола и подвинул мне какую-то брошюру в бледно-кремовой, почти белой обложке. – Страница восемьсот пять.
– Да в ней всего листов тридцать, не бо… – тут я замолчал, потому что перевернул книжицу заголовком вверх.
Скромный дизайн, я бы даже сказал, крайне минималистичный. «The Lancet, Volume 1, Issue 8224» – так себе заголовочек, наверное. Я открыл начало. Ага, у них сплошная нумерация, тут старт на 795 странице. Так, быстрее, пять листов от начала. И вот она. Наша статья. Читать смысла нет, я ее наизусть знаю. Но вот эти две фамилии в буржуйской транскрипции…
Что-то эмоции начали переполнять меня. Я только и смог потрясти головой и выдать совершенно неуместное в этих стенах протяжное «бля».
– Вот и я приблизительно то же самое сказал, – поделился воспоминаниями профессор. – А вы везунчик. Это очень хорошо, когда такой человек есть в коллективе. Считайте, что степень кандидата у вас в кармане.
– Так я институт еще не закончил, куда мне?
– Думаете, Евгений Иванович не составит протекцию? Поверьте, всё будет сделано так быстро, как только возможно. А время пройдет, не успеете даже заметить.
– Хм… – я повертел журнал в руках. – Надо бы отметить. Чтобы не последняя!
– Само собой, как насчет ресторана?
– Я только «за». Машину вот отгоню и вернусь. А журнал… это мой экземпляр? Только один?
– Если мало, можете сходить в Ленинку, попробовать украсть оттуда, – засмеялся Морозов. – Я и эти номера с боем отнимал.
Я лучше потрачусь на международный звонок и попрошу Солка прислать несколько номеров на память. Старший товарищ он мне, или я напрасно в опере мучения терпел?

* * *

Вечером позвонила Панова. После того случая она первое время чуть ли не каждый день рассказывала, что да как. А как начал Федя выздоравливать, то и доклады пореже, а потом и вовсе сошли на нет.
А сейчас чуть ли не с первого слова снова вернулась к этому случаю.
– Оперативник приходил.
– До сих пор никого не нашли?
– Ой, да ты знаешь, они, наверное, уже и перестали искать тех хулиганов. Никакого движения, звоню следователю, отговорки только. Работа ведется, поиски идут. Тут другое.
– Что?
– Про тебя расспрашивал. Куда ходил, с кем ездил, допрос настоящий учинил.
– А ты?
– Так и сказала, что ты то в больнице со мной был, то домой за едой ездил. Так ведь, негодяй такой, даже Федю встретил, тоже беседы вёл. Он ему отповедь и дал, что вместо того, чтобы бандитов искать, они непонятно какие допросы устраивают. Давление потом поднималось, таблетки пил.
– Не обращай внимания. Походят и перестанут.
Видать, подозревает мамаша что-то, но не говорит. А с другой стороны, сейчас менты против нее действуют.
– Сынок, ты извини за просьбу…
– Да? Что-то надо достать? Ты скажи, я узнаю.
– Нет, мы с Федей… Я думала… На майские, у меня там отгулы… Приехать на несколько дней…
– Это можно, но меня не будет. Уезжаю на неделю.
– Нет тогда, что мы там без тебя делать будем?
Тревожный звонок? Не думаю. Было бы что, так Мельник сообщил бы. Пока получается, что одни догадки у ментов.

* * *

Со всеми этими посторонними занятиями и работой прогулы образовываются. Не знаю, как в других институтах, а в меде пропущенные занятия отрабатывают. Один прогул – одна отработка. С лекциями суровее, там надо реферат предоставить лектору, который может и завернуть. А практические занятия проще. На каждой кафедре есть день отработок, сидит дежурный препод, собирается толпа любителей свободного посещения занятий – и в путь.
Я старался с этим делом не затягивать. А то подойдет зачетная неделя, с долгами заветный автограф в зачетке не получить. Так что сегодня вечером – гигиена. У меня там как раз одно практическое занятие осталось. Взял учебник, поехал. Пока буду ждать, изучу тему. Всё равно знания эти никак мне не нужны, так что запомнить надо вот только на сегодня, пока в машину не сяду. К тому же и Давид в те края тоже собирался, тоже где-то отрабатывать.
Поднялся на кафедру, подошел к аудитории, записался в журнал. Уже отходя в сторону, зацепился взглядом за расписание. Ого, дежурный препод – Пилипчук О. Г. Знал бы – не приезжал. Ну ее в болото, склочную бабу. Она хоть и не пишет больше кляуз, а всё равно от такой особы хорошего ждать не стоит.
Пошел, почитал тему. В принципе, ничего сложного, ни тебе формул, ни списка всяких важных постановлений. Вот и Оксана Гавриловна пришла, гроссбух притащила, положила перед собой. Зыркнула на притихших студентов, начала вызывать по одному. В принципе, зверств никаких, я бы даже сказал, подход формальный. Задаст пару-тройку вопросов – и отпускает. Так я люблю. Возникла даже мысль предложить соседке подвезти ее домой.
То, что вызывает она не по порядку, я заметил только под конец. Записался я в середине, а вот уже Пилипчук опрашивает предпоследнюю участницу шоу. А студент Панов остается в гордом одиночестве. Что же, посмотрим.
– Давайте, Панов, что там у вас? – бесстрастно спросила она.
Подошел, сел у стола. И тут началось. Вопросы следовали один за другим. С текущей темы она играючи перешла на предыдущие. И ответы требовала развернутые. Наверное, с полчаса гоняла меня. Не могу сказать, что отвечал блестяще, но и не плавал особо.
– Я у вас отработку не принимаю, Панов. Вы показали неудовлетворительные знания, – выдала она вердикт.
– Хорошо, – сказал я, вставая. – Сдам другому преподавателю.
– Не сдадите! – радостно воскликнула Пилипчук. – Я запрещу кому бы то ни было принимать у вас. Будете ходить до зачетной недели! А потом… посмотрим. Надежда советской науки, – фыркнула она.
– Нет, не так будет, – спокойно сказал я. – Следующую отработку я буду сдавать письменно. Знаете, как на допросе у следователя? Вы пишете вопрос, я пишу ответ. И приглашу заведующего кафедрой. А еще лучше я завтра с утра пойду к декану. Или сразу к ректору. И сообщу, что вы предвзято ко мне относитесь. А там посмотрим, кому я буду сдавать.
– Хамло! – рявкнула она, поднимаясь. – Быдло! Приехали тут, заправляете всюду! Я на этой кафедре тридцать два года! Я таких выскочек сотни видела! Квартиру он отхватил! Ма-а-асквичом стал! Навоз с ботинок отчисти сначала!
Ой, тетенька, да тут тяжелый случай зависти и обидок! Скажите санитарам, чтобы вас привязали. Надо с этим заканчивать.
– А еще, Оксана Гавриловна, я завтра заодно пойду в прокуратуру и напишу на вас заявление о клевете и ложном доносе. Если вам так скучно, то походите к следователю, повеселитесь.
Как бы женщину не настигла сосудистая катастрофа. Раскраснелась, сейчас закипит. Но нет, дамочка оказалась крепка.
– Свободны, – Пилипчук что-то записала в журнал, показала мне. Ага, не решилась все-таки идти на обострение. Ну и правильно, целее будет.

* * *

Верный Санчо Панса ждал меня на выходе из аудитории.
– Ну как?
– Всё пучком. Извинялась.
– Пилипчук?
– Шутка юмора. Пойдем, что-нибудь заточим.
По дороге Давид начал рассказывать, как внезапно подсел на музыку «Queen». Каюсь, это я ему подсунул кассету с «News of the World» и «The Game». Теперь он прослушал всё, что только можно было найти, и прямо сейчас пересказывал слухи о вложенном в конверт альбома «Jazz» плакате с кучей голых велосипедисток. Якобы в природе есть счастливчики, которые его видели.
– Андрюха, признайся, ходил же в Вене в магазин пластинок? Видел?
– Был такой плакат, втрое сгибается. Но его быстро изъяли. Теперь «Джаз» без иллюстрации к песне про толстозадых девчат.
– Жаль… Но группа крутая! Я на вкладыше к «Live Killers» видел фото солиста, Меркьюри, в крутой кожаной куртке и фуражке. Надо себе такие достать.
– Я бы не стал.
– Думаешь, мне не подойдет? Я и усы такие же отращу, вот увидишь, здорово будет!
– Давид, так на Западе одеваются геи. Ну, заднеприводные.
Давид выпучил глаза. Я вздохнул:
– Гомосексуалисты, понимаешь? Усы, короткая стрижка, кожаные штаны с такой же фуражкой, куртка с молниями. Напялил на себя такое, считай на лбу написал – люблю пацанов.
– Да иди ты! Хочешь сказать, что Фредди…
– Ага. Кстати, статья 121 УК РСФСР «Мужеложство».
– Не, не буду кожу носить! – Давид поежился.
Народу в аптеке вроде и немного, но и в рецептурный отдел, и в готовые формы небольшие, но всё же очереди стояли. Возле нужного нам окошка вела осаду почтенных лет дама. Она держала в руке несколько старых упаковок от таблеток и требовала всё точно такое, только новое. Наверное, что-то из требуемого было с синими буковками, а не черными, потому что неправильные таблетки бабушку категорически не устраивали. За ней со страдающими лицами стояло еще пяток граждан.
Мы постояли пару минут, Похоже, это надолго. Глядя на таких деятелей, в существование энергетических вампиров верить начинаешь сразу и безоговорочно.
Ашхацава, видимо от скуки, начал паясничать, скрючился, пустил слюни, закатил глаза. Прям больной с ДЦП.
– Андрюса, аскорбинка, – засюсюкал он, ткнув пальцем в стекло. – Купись мне? – и подмигнул. Вот зараза, хоть бы предупредил.
– Если сдача останется, – ответил я засранцу.
– Хоцу, хоцу!
Я показал тайком абхазу кулак.
– Давайте пропустим инвалида!
– Пустите больного…
Очередь проявила сочувствие, бабу с таблетками оттерли, и она что-то ворчала в сторонке.
Изображая смущение, я произнес:
– Аскорбинку… и, – присмотрелся к молодой аппетитной аптекарше, добавил: – Шесть презервативов. По десять копеек.
И тут Давид выдал такое… Хоть стой, хоть падай!
– Сесть раз я не выдержу.
Я резко обернулся. Очередь стояла с отвисшими ртами и круглыми глазами. Даже скандальная баба замолчала. И что отвечать? Вот тут-то советский дзен меня накрыл. Целиком. Я постиг просветление, и вселенная дала мне ответ:
– Хочешь аскорбинку – выдержишь.
В оглушительном молчании я отсчитал деньги, мы забрали презики и витаминку, вышли из аптеки на улицу. И только там уже начали смеяться как сумасшедшие.

Глава 4

Когда обещаешь, то надо помнить. А то потом сюрприз будет.
Никого не трогал, приехал домой. Вышел из машины, запер дверцу. Возле самого подъезда вспомнил, что забыл на заднем сиденье пакет с хлебом, и вернулся назад. Нагнулся, и тут меня по плечу кто-то похлопал. Мысли сразу потекли в плохом направлении. Ограбление? Хотят машину угнать? Барсеточники? Или еще хуже. Менты!
– Ну привет, – сказал смутно знакомый голос. Грабители так не ведут себя. Я вытащил хлеб и разогнулся.
– Привет, – на всякий случай ответил я.
Наверное, удивление еще не полностью исчезло с моего лица, так что ответом был смешок Вити Мельника:
– Я же говорил, не признает.
Ребятам я обрадовался. Пожал руки, похлопал по плечам.
– Давно ждете? – спросил я. – А то на улице хоть и конец апреля, а дубак как в начале марта.
– В подъезде грелись, как бичи, – ответил Дима. – Так что не замерзли.
– Ну пойдемте домой, там потеплее.
Квартира моя ребят впечатлила. Мельник даже присвистнул тихонечко.
– Да уж, приподнялся ты нехило, – сказал он. – Упакован по самое не могу. Как смог? Я же знаю, что поддержки у тебя никакой.
– В лотерею выиграл, – ответил я. – Мойте руки, садитесь жрать, пожалуйста.
Мои гости засмеялись, и какое-то напряжение, которое я чувствовал с момента нашей встречи, исчезло. С одной стороны, я был благодарен им за помощь и обрадовался их приезду, а с другой – в мои планы такой нежданный визит слегка не вписывался. Впрочем, планы ради друзей можно и подвинуть.
Хорошо хоть сосисок с яйцами в холодильнике хватило на какое-то подобие обеда. Я так этим охламонам и сообщил – предупредили бы о приезде, еды было бы побольше.
– Спать придется на надувных матрасах, извините. Сам на них дрых, пока мебель не привезли. Ну или метнусь по соседям, раскладушек поспрашиваю. Оставайтесь на пару дней, – я убрал посуду в мойку, включил электрочайник. – Завтра у нас с коллегами по «скорой» небольшой прощальный сабантуй в парке, будем шашлык жарить, вино пить… Приглашаю вас с собой.
– Девчонки ожидаются? – оживился Мельник.
– Естественно. Полно незамужних медичек. Можешь даже кастинг устроить.
– Что за кастинг?
– Ставишь девчонок лицом к стене, говоришь им сцепить ладони за затылком и свести локти вместе.
– И?..
Оба парня уставились на меня в обалдении. Не догоняют.
– На той, у которой локти не касаются стены – женишься.
Сначала никто шутки не понял. А потом как поняли! Квартира задрожала от хохота.
– Ну если будет столько четвертых номеров – мы в деле… – Димон отсмеялся, достал из хлебницы кусок белого, посыпал его щедро сахаром. – Глядишь, удастся зацепиться в Нерезиновой.
Мельник заспорил. Дескать, и в Орле хорошо жить – вот тебе Ока, вот тебе вся природа. И климат мягче, да и южные девчата поавантажнее заносчивых москвичек будут. Плюс пышногрудых среди них тоже полно. Я в этот спор влезать не стал – пошел в прихожую. Там разрывался мой продвинутый телефон. А звонил – Раппопорт.
Опять из телефонной будки, паранойя работает. Предложил ему встретиться на Киевской кольцевой минут через сорок. Там при переходе на радиальную батальон в полном составе потерять можно. Отъедем куда-нибудь, выйдем на поверхность, а там и обсудим все наши дела.
Предупредил гостей, что вернусь, но нескоро. Включил им кассету с «Чужим», это их точно на пару часов из жизни вырубит. Ну и добивка там Бенни Хиллом, так что три часа ребятам будет не до меня. А сам оделся – и к метро.
Я не спешил, времени вагон. Пусть лучше американец меня ждет. Зашел в гастроном, как раз выбросили пельмени, удачно затарился пятью пачками. Парни все равно слопают всё, что на стол ни поставь. Кузьме взял минтая, потом увидел, что нет очереди в молочный отдел – набрал молока, кефира, творога и глазированных сырков. Будет чем позавтракать.
Вышел из гастронома, посмотрел – и вернулся домой. Ну а что, мне пельмени с минтаем за собой таскать? Первое слипнется, второе потечет. А ехать мне – всего минут пятнадцать. Остановку здесь, еще одну – по кольцу. Но предусмотрительный американец уже сидел на ужасно неудобной скамейке, высматривал меня. Дальше прямо как в шпионском кино всё было – и переход на голубую ветку, и прыжок в последнюю секунду в разные вагоны.
Сдается мне, что все эти фокусы для нормальной наружки – что мёртвому припарка. Если бы пасли, то вычислили бы, особенно таких неопытных в слежке людей. Но мы так же раздельно вышли на поверхность на «Филевском парке», прошли по Минской и углубились в аллейки собственно парка. Всё Александру было не так – то слишком видно, то неудобно. В итоге мы дотащились до летнего кинотеатра. Километра полтора, не меньше. И только там расположились на старорежимной зеленой лавочке. Да тут даже алкашей нет! Вот потеплеет, тогда да. А сейчас мы тут одни, никто не помешает.
– Вот ваш экземпляр договора, – я вытащил из дипломата ту же синюю папочку, что давал мне Раппопорт. – Замечаний нет, меня устраивает. Вот описание процесса, – на свет появился простой тетрадный листик.
– Спасибо, господин Панов, – протянул руку американец. – Я был уверен, что наше сотрудничество…
– Куда? – я выдернул бумажку из его цепких пальцев. – Сейчас можете переписать. Или запомнить. Но сам листочек я уничтожу.
Дурь, конечно, у него же моя подпись на договоре есть. Начнут шмонать – найдут. Хотя, скорее всего, он через посольство отправит как-нибудь. Но я ни под каким видом не хотел отдавать ему собственноручно написанный текст. Пусть корячится.
Закончил он быстро, минут за десять, записывал себе в блокнотик сразу на английском. А что там такого выдающегося? Не бином Ньютона. Вот тебе изотоп, вот фермент, а сбоку стоит спектрометр. Как говорил Аркадий Исакович Райкин: «Берите, люди, пользуйтесь!»
А когда он, облегченно выдохнув, начал записную книжечку закрывать, я остановил его.
– Но раз мы вышли на такой уровень взаимоотношений, то вот еще предложение, – и я показал ему корявый рисунок того самого костыля.
Ого, а глазки-то загорелись. Ты азартен, Парамоша… Вот что тебя губит! Небось, в уме уже нолики забегали.
– Пятьдесят тысяч! – прошептал он. – На ваш счет! Сразу!
– Дорогой товарищ, опять вы меня за слабоумного принимаете. Роялти. Семь процентов. Включая передачу прав. Пожизненно, или не менее пятидесяти лет в случае моей смерти. Концепция зафиксирована у нотариуса.
– Я не вправе обсуждать такие вопросы без согласования. Мне… надо связаться… я перезвоню…
– Дерзайте. Не захотите, так я найду кому продать.
Раппопорт как-то нервно кивнул, начал рыться в карманах. Ищет парализатор и уменьшатель, чтобы спрятать меня в чемодан и вывезти за кордон? Я улыбнулся американцу и поднялся.
– Пойду я. Надеюсь, дорогу найдете?
– Послушайте, Андрей! Вы очень много теряете, когда отказываетесь переехать к нам, – завел старую шарманку Александр. – Вот где вы сейчас работаете?
– Сорок пять сантиметров, – ответил я.
– Это организация? Я не знаю такой, – в недоумении уставился на меня Раппопорт.
– Это длина куска туалетной бумаги, которую я отрываю, когда собираюсь вытереть задницу. Звоните своим, согласовывайте. А про меня вам надо знать одно: будете совать нос куда не надо – сотрудничество кончится.

* * *

Кто бывал на одном скоропомощном выезде на природу – тот бывал на всех. Ничего особенного, люди пьют и закусывают. А я хлебал березовый сок вперемешку с яблочным. Ибо за рулем. Мне на машине удобнее: двое друзей, ведро с мясом, шампуры, алкоголь из расчета бутылка на одно лицо и вино в той же дозировке. Плюс соки в трехлитровках. Ну и в довесок Серега Чуб, заполнивший полсалона, – он дорогу показывал.
И второй рейс – за девчатами, включая страшную фельдшерицу Галю и докторшу Томилину. И они с сумарями наперевес. Пока привез их, а мои парни уже влились в коллектив. И ведь еще пить не начали! А они уже и дрова топориком рубят, и вместе с Чубом место обустраивают. Молодцы!
Я выгрузил еще порцию еды, пусть женщины занимаются. Подошел к шашлычникам, прислушался к разговору Мельника с Чубом.
– Ну пойду я водителем к вам, а жить где? Второй класс у меня открыт, город я выучу быстро, не вопрос, но сам понимаешь, если я рублей двадцать за комнату платить буду, то на фига оно мне надо? – это Витя спрашивает.
– Так в общаге пока, не вопрос, – сказал Чуб. – Сам же говорил, что дома семья в одной комнате ютится, а на работе то же самое предлагают. А здесь покатаешься, так хоть будешь знать за что. Через пять лет прописку постоянную получишь, в очередь на жилье поставят. У нас главный за все подстанции – Каверин. Ваш Панов с ним вась-вась, помог чем-то сильно.
– Ага… ясно теперь, чего он такой упакованный.
– Не, упаковался он еще до Каверина. А потом его сильно выручил, ну и вот за вас словечко, небось, скажет.
Угу. Без меня меня женили. Нет, парням помочь надо. Но просить Каверина? Он мне и так с характеристикой поспособствовал. Что, конечно, несоизмеримо с закрытием уголовки, но все же…
– …а если подцепите москвичку с квартирой, так считай вообще жизнь удалась, – продолжал заливать Чуб. – И в очереди стоять не надо. Вон сам Панов Томилину обхаживает.
Хотел тут уже вмешаться, но все-таки переборол себя, решил еще послушать.
– …хотя у нее квартиры-то и нет, с родаками живет.
– А что за Томилина? – поинтересовался Димон.
– Да врачиха, вон, видишь, с батоном, лицом к нам, рыжая такая. Красивая…
– Ну, раз ее Пан застолбил… – Витя поджег мангал, начал подкладывать щепу. – Баба друга – это святое. А какие еще кандидатки есть?
И тут Чуб, конечно, выдал. Целый список – возраст, образование, женские стати… Прям Тиндер из будущего. Я даже не подозревал, что фельдшер – такой ходок. Вроде тихоня и никаких историй про него не было слышно. А тут прям – «эта даст после полбутылки красного сладкого», «эта вообще не даст, хоть убейся»…
В этом месте я понял, что пора прекращать спич скоропомощной свахи, подхватил банку, запел:

Я в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,
Что имел не сберег, что любил – потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал…

Девушки у расстеленных клеенок с закусками замахали мне рукой, парни обернулись.
– Панов, давай к нам. Галя бананы достала… – Лена подхватила меня под руку, потащила к компании. Точнее, попыталась.
– Эй, а кто шашлык нанизывать будет? Самое ответственное дело!

* * *

Славно погуляли. Всем весело было, никто не перепился, не подрался. Водку выпили всю, но сколько ни уговаривали меня поехать за добавкой, я не поддался. А пешком идти никто не захотел. Ну, и Гале спасибо: она и за порядком следить успевала, и утихомирила самых рьяных сторонников продолжения банкета.
Под самый конец, когда уже весь Высоцкий был спет, а огромный костер в мангале прогорел, Лена подошла ко мне.
– Ты не передумал? – Томилина поймала меня за сбором мусора, который остался после нашей компашки. – Увольняться?
– Нет.
– Лебензон ко мне подходил. Он тебе готов зарплату поднять.
– Не все определяется деньгами, Кремлевка дает больше возможностей. Я, кстати, собираюсь и тебя туда же вытащить, только пока не получилось. И давай, не филонь, помогай собирать мусор.
Томилина мрачно начала пинать крышку от банки с березовым соком:
– А моим мнением ты поинтересоваться не хочешь?
Я тяжело вздохнул. Как же трудно бывает с женщинами.
– Хорошо, интересуюсь. Лена, ты не желаешь поработать в лучшей «скорой» страны?
Томилина продолжала пинать ни в чем не повинную крышку.
– Я подумаю.
Подумает она!
Да уж, у меня сегодня день без любви. Когда дома гости, то девушку привести, конечно, можно, но мне как-то невдобняк. То ли мне показалось, то ли и в самом деле, но Томилина энтузиазмом не лучилась. Затаила что-то. Устала? Да мало ли причин у дам может быть? Я за ними календарики не веду, мое дело – про контрацепцию не забывать.
Осталось всего два дежурства на седьмой подстанции – и прощайте, друзья, ведь завтра в поход. Буду ли скучать по этой работе? Это как у алкаша спросить, жалеет ли он о выпитом. Может, и ненавидит, но жить без этого не может.

* * *

Ни разу в этот частный сектор не ездили, а тут зачастили. Вторые сутки подряд сюда катаемся. И ведь многие дома заброшены, видать, выселяют отсюда народ, сносить будут. Ну, памятников архитектуры здесь нет, жалеть не о чем. Хотя жители, конечно, не только приобретают, но и теряют. Многие ведь жили с огородиков, скотинкой всякой. Кто коровку держал, кто курочек. А ведь буренку на балкон не заберешь. Либо продавать, либо на говядину.
Я почему про животину вспомнил? Так у нас вызов оказался в какой-то натуральный хлев. Дом, к которому мы подъехали, заколоченный стоит, а потащили нас в сарайчик во дворе. С виду – настоящие бомжи. Вернее, бичи. Так их сейчас называют, а аббревиатура времен ранней постперестройки для лиц без определённого места жительства еще не в ходу.
Но лучше пахнуть они от этого не стали. Амбре от них исходит… Ну, кто хоть раз нюхал, тот помнит. Странные люди, конечно. Психически нормальных среди них мало. Помню одного, к которому вызвали сердобольные прохожие. Он сидел на асфальте, окунув босую ногу в замерзающую лужу. Пятка уже точно вмерзла. Нога – на ампутацию. А он поправил подложенную под седалище картоночку и говорит: «Ты, доктор, не понимаешь. Ногу отрежут, а ведь я после этого сколько лежать буду в тепле и уюте. А потом в интернат определят, если повезет. А нет, так сдохну, не страшно».
Бичи суетились, один, поменьше росточком, в засаленном ватнике и облезшей шапке из пегого кролика, постоянно забегал вперед, дорогу показывал. Хотя что тут демонстрировать? Идти метров сорок, не больше. Небось, самовольно в сарайчик вселились при молчаливом попустительстве властей. Не может такого быть, чтобы как минимум три человека появились на участке, и никто не заметил. Наверное, подрядились кому из начальства оказывать помощь за разрешение занять помещение.
– Так где обожженная? Что случилось хоть? – спросила Томилина.
– Да тут, доктор, всё тут, сейчас сами увидите… – Бич распахнул дверцу хлева перед нами и срулил куда-то в сторону.
Дама неопределенного возраста и редкой для бичей повышенной упитанности лежала и хрипела на каких-то досках, заменявших обитателям кровати. Рядом какое-то подобие буржуйки. Освещение естественное, через небольшое окошко, да вот теперь через дверь. Да-а-а, это хорошо, что на шашлыки мы уже ездили. После такого… долго еще не захочется. Сразу вспомнился тот интеллигентный книголюб, что на даче водкой лечился. Только тут наоборот было. Скорее всего, клиентка сначала нажралась до посинения, а потом обгорела. А сверху, наверное, для придания блюду приятного вида, была покрыта слоем завонявшего смальца. Вон, банка с остатками рядом лежит.
– Что ж вы, твари, наделали? – презрев этику с деонтологией, спросил я. – Зачем обмазали?
– Так положено же, чтобы заживало, – подсказал второй бич, до сих пор молчавший. Видать, у него дефицит зубов, все «Ж» в его реплике он практически просвистел в дырку между зубами.
– Чему тут заживать?!
Правое предплечье – однозначно четвертая степень, вон, до кости прогорело. Плечо, грудь – наверное, третья. Запеклось до румяной корки. Я срезал остатки одежды, посмотрел на живот. Ну тут большей частью вторая. Один хрен, шок, наркотики колоть, венозный доступ искать, пока реаниматологи приедут за ней.
Блин, ну и вонища! Горелое мясо, грязь, перегар, смалец этот… Кто там сзади не выдержал? Ага, Томилина. Намочил ватку нашатырем, дал ей. Уж лучше это.
– Крикни там Мише, пусть реаниматологов… – я не успел договорить, потому что надобность в реанимации отпала, а появилась нужда в тех, кто после них. Дама икнула, шумно испустила газы и перестала дышать. Пытаться оживить в таких случаях не рекомендуется. Блин, да тут бы смерть до прибытия оформить – меньше возни.
– Милицию? – спросила Лена, держащая спасительную ватку с нашатырем недалеко от носа.
– Её, родимую, – кивнул я, максимально быстро закрывая чемодан и собираясь пройти к выходу.
Вы видели фильмы про ниндзя? Ну где невидимые убийцы, передвигаясь с неимоверной скоростью, ускользают от любых угроз? Всё это мелочи по сравнению с действиями бичей при слове «милиция». Десяти секунд не прошло, как оба представителя племени советских бродяг исчезли, прихватив с собой немудреные пожитки.
– Ну что, оформляем смерть до прибытия? – спросил я. – Лекарств никаких использовать не успели, а свидетелей нет.
– Как? – возмутилась Лена. – Она же жива была!
– А сейчас – уже нет. Ну напишешь ты, что похоронила ее, так кому бумаги оформлять? Я в этом участия не принимаю. А ей, – я кивнул на тело, – легче точно не станет.
Надула губы командирша нашего экипажа, как бы кровь не закапала на белый халат. Ничего, подумает, поймет, что я ее только что спас от совершенно бесполезной работы по оформлению трупа в судебку. Спасибо еще говорить будет.

* * *

А гости мои развернули нешуточную активность. Приехали с вызова – а на подстанции Витя Мельник. Поддался на агитацию, значит. Подошел, спрашиваю, что да как. Оказывается, он уже всё узнал, у всех спросил. Вот съездит домой за документами и после майских вернется оформляться.
– Смотри, как бы жалеть не пришлось, – начал я контрагитацию. – Сказали тебе, сколько за смену водила линейной бригады наматывает?
– А сколько?
– Сотни три кэмэ, а то и побольше. Заметь, это не по прямой от Москвы до Орла, а по улицам и дворам. Да и других удовольствий хватает. Вон, спроси у нашего водителя, он расскажет, где был последние четыре с лишним месяца. Миша! – позвал я Харченко, проходящего мимо нас. – Вот, земляк мой водителем хочет устроиться. Расскажешь правду без прикрас?
– Это запросто, – оживился наш шофер. – Считай, парень, что повезло тебе. Зовут как? Витя? Работа – не бей лежачего! Привез врачей на вызов – и загорай. Хочешь – спишь или книжку читаешь. Бабки-то идут. Балдёж, одно слово! А девки тут… Не женат еще? О, сейчас анекдот расскажу…
Нет, непобедимы эти люди, готовые на пять лет записаться в рабство ради прописки в Москве! И считающие работу водителя «скорой» отдыхом.
Я сходил наверх, пополнил наш чемодан лекарствами. Вышел на улицу как раз к тому моменту, когда Харченко закончил очередной анекдот.
– Ну что, не передумал? – спросил я у Мельника.
– Нет. Как и говорил, после майских приеду. Работа как работа. И график удобный. У тебя перекантоваться можно будет? Не стесню?
– Можно. А Дима где?
– Сказал, что в ментовку пойдет. К нам на вокзале подходил один, зазывал.
Охренеть, приехали ребята в гости, сходили на шашлыки. Не успел оглянуться, а они уже сюда переезжают. А с другой стороны – что им терять? Семьи нет, ничего не мешает поехать куда желаешь. Наверное, я даже рад такому их решению. Случись чего, будет к кому обратиться.
Из раздумий меня вырвала Томилина:
– Андрей, поехали, вызов у нас!

* * *

Не люблю я вот эти квартиры с километрами книжных полок и прочими интеллигентскими штучками. Так и ждешь от них какой-нибудь пакости. То ли дело рабочие общаги, пивные и привокзальные площади – там народ простой, и диагнозы у них такие же – проникающее ножевое живота, закрытый перелом костей носа и острая алкогольная интоксикация. А тут приедешь – и даже не знаешь, что и подозревать. Спросишь, что болит, а тебе в ответ целый рассказ слов на двести из Джерома Ка Джерома – «только родильной горячки не нашел». И пока до конца дослушаешь, уже и начало позабыл.
Бывают, конечно, исключения. Вот как сейчас – носовое кровотечение. Хороший вызов, пациент уже меняет рубашку и ворчит на жену, незлобиво так, что та понапрасну побеспокоила людей только из-за того, что у него до этого никогда не шла кровь носом. В жизни, мол, многое происходит впервые. Хороший мужик, мне такие нравятся. Он тихо что-то сказал жене, и та метнулась на кухню, затарахтела спичками в коробке, долила какую-то посуду водой из-под крана, грохнув ею потом по конфорке, и хлопнула дверцей холодильника. Рупь за сто – нас будут чаем поить. Или кофе. И не напитком «Курземе», приготовленным из экологически чистых желудей пополам с ячменем, а благородным растворимым. Индийским, к примеру, из темно-коричневой жестянки с красивой, но абсолютно нечитабельной надписью. Или бразильским, из стекла. «Касик» с суровым профилем индейца, или «Пеле» с забыл уже какой картинкой.
– Давайте давление проверим, – предложила Томилина. Тоже правильно интерпретировала звуки и понимает, что надо проводить то, что обзывается секретной аббревиатурой ИБД. Имитация бурной деятельности. Хорошо действует в присутствии начальства и родственников пациентов. Да, все эти глубокомысленные перекладывания бумаги из правой стопки в левую, протирание и без того чистой аппаратуры и внезапная сортировка ампул в чемодане – это она.
Вот мы и измерим артериальное давление. Надо будет – и за кардиографом метнусь. Потому что с кухни доносится сладостный нюху каждого скоропомощника запах копченой колбаски. Это вам не скрученная в поросячий хер сосиска, а полезная для организма медицинского работника пища. За такое пациента положено обследовать с ног до головы.
– Сто восемьдесят на девяносто, – сообщил я через минуту.
– Многовато, Афанасий Венедиктович, – сказала Томилина, листая амбулаторную карту мужика. – Раньше у вас повышенного давления не наблюдалось. Давайте кардиограмму снимем для полного спокойствия. Румянец у вас какой-то… неправильный.
Ага, это мне мозги запах колбасы отключил. Потому что цианоз у этого Афанасия имеется. Так что кардиограф – вовсе не часть ИБД получается. Метнулся я за заветным ящичком мухой – лифт не только работает, но и не занят оказался.
Что кофе отменяется, понятно стало с первого отведения. Инфаркт. Трансмуральный. И, блин, желудочковые экстрасистолы, по две и даже по три подряд проскакивают. Хреново дело. Чуть не пропустили. Так ведь не болит же ничего! Вот сейчас еще раз спросил, специально – нигде. Так что если бы не слабый сосудик в носу, лопнувший от избытка давления – так до самой смерти и не заметили.
Где там моя заветная коробочка с наркотиками? А лидокаин есть у нас? А вы, Елена Александровна, так и будете смотреть на кардиограмму глазами изумленной первоклассницы, которая только что узнала, что эта байда – на целых десять лет? Давайте уже поработаем, что ли, раз мы сюда приехали.

Глава 5

– Первый раз в поле нашего внимания вы попали в мае прошлого года, – Суслов перевернул листик в открытой перед ним папке, что-то подчеркнул в нем карандашом. – Все награждения Гришина проверяются в ЦК, там обратили внимание.
Это он про автобус? Я посмотрел на главного идеолога Союза. Выглядел он сильно лучше Брежнева. Меньше морщин, живой взгляд из-под очков. Тонкие нервические губы слегка посинели, но мы же в ЦКБ, поди, он сюда не за аскорбинками приехал.
Я уже собирал вещи в пансионат в Сочи, когда в девятом часу вечера мне позвонил Антон Герасимович Викулов. Тот самый «бурильщик» из первого отдела ЦКБ, что брал с меня подписки и анализы на верность Коммунистической партии. Попросил срочно приехать, кое-что уточнить. Я, разумеется, на ночь глядя помчался в Кунцево. А там вместо уточнений меня досмотрели два коротко стриженных бугая в одинаковых костюмах, после чего провели в правительственный корпус на третий этаж. В палату Суслова.
– Затем вас проверяли в связи с открытием новой бактерии и планируемым выездом в капиталистическую страну на конференцию.
– Она не новая, – негромко произнес я.
– Не важно, – отмахнулся Михаил Андреевич. – Это все мелкие детали, частности. Я тут вижу интересную картину, целую мозаику. Что у нас дальше? Труп майора госбезопасности в Пехорке. Вы не побоялись отказать людям Щелокова поменять показания. Да, да, я внимательно слежу за этим делом. Оно очень показательно.
– Чем же?
Суслов снял очки, протер их бархоткой.
– Врачи дают Леониду Ильичу не более года. Основные игроки начали свой забег к вершине советского Олимпа. Это, конечно, не стометровка, но и в марафон превратиться тоже не успеет. Думаю, следующей зимой все решится.
Я обалдело уставился на Суслова. Он точно со мной говорит? Даже оглянулся. Нет, в палате мы были одни.
– Вас удивляет моя откровенность, Панов?
Меня удивляло всё. Во-первых, то, что публичный образ начетчика и сухаря-идеолога вообще не бился с тем, что я видел. Очень умный, живой человек. Не сказать, чтобы сильно больной. Во-вторых, да, такие откровения с малознакомым собеседником… Это даже не удивляло – пугало.
– Наконец, ваши… хм… медицинские шашни с Галей Брежневой и ее любовником, – Суслов вернулся к моему тощему досье.
Я задумался. Все это напоминало разговор Мориарти с Шерлоком Холмсом. «Вы встали на моем пути четвертого января. Двадцать третьего вы снова причинили мне беспокойство. В середине февраля вы уже серьезно потревожили меня…» Кстати, Суслов даже внешне походил на Мориарти. Такой же худощавый, с аскетичным лицом. Интересно, Михаил Андреевич читал Конан Дойля? Конечно, да, только вряд ли ассоциировал себя с умным, но излишне эмоциональным главой преступного мира.
– Тут вы уже серьезно залезли на поляну Комитета, – продолжал тем временем Суслов. – Вас изучили, признали скорее полезным, чем вредным. В результате состоялся ваш разговор с Чазовым и приглашение на работу в ЦКБ.
Интересно, а в КГБ узнали про мои орловские приключения? Или нет? Скорее всего нет, иначе я бы сейчас сидел перед Циневым, а не перед Сусловым.
– Я и вправду не понимаю причин такого откровенного разговора.
– Хорошо, я объясню, – «серый кардинал» партии сложил руки в замок, пощелкал суставами. – Любой человек во власти силен настолько, насколько сильна его личная агентурная сеть. Сейчас наступает переломный момент. Победитель – получает всё. Проигравшие… Их участь незавидна. Я один из тех, кто участвует в начавшемся забеге. И хочу дойти до финишной ленточки. Первым. Так понятно?
– Что же вам может помешать?
– О, многое. Интриги врагов, уголовные дела, но главный удар будет наноситься здесь, – Суслов похлопал рукой по больничной кровати. – Проще всего меня убить, отравив или залечив.
– В ЦКБ?!
– Кремлевка – это вотчина Комитета государственной безопасности и Андропова. Тут все главные врачи имеют комитетские звания, Чазов через день бывает у Юрия Владимировича с отчетом…
Суслов задумался. Я тоже не торопился прерывать это тягостное молчание.
– Вы, Панов, мне подходите, – «серый кардинал» наконец отмер. – За вами никто не стоит, вы не успели обзавестись серьезными обязательствами перед основными игроками. При этом история с автобусом доказывает, что вы смелый, а выход на Галину – расчетливый и амбициозный. Другой бы испугался выводить Брежневу из запоя, но не вы. И я могу вам многое дать. Предлагаю вступить в мою команду.
– Но я не понимаю, чем могу быть вам интересен, – я замешкался. – Моя полезность околонулевая.
– И это тоже говорит в вашу пользу, Панов. Вы знаете свое место.
Суслов отложил папку, в которую я бы очень хотел заглянуть хоть одним глазком, встал, прошел к окну. Задернул шторы.
– Мне в ЦКБ, а точнее, в бригаде реаниматологов, нужен свой агент, который будет докладывать о всех странностях, передавать даже самые фантастические слухи.
– Вы хотите сделать из меня стукача?
– Вообще информатором вы уже стали, подписав документы в первом отделе полмесяца назад, – Суслов иронично на меня посмотрел. – Или вы не читаете то, что подписываете?..
Я почувствовал, как краснею. Коготок увяз – птичке конец. А я выдержу шесть раз? Уже начали иметь по полной.
– Это был кнут. А где же пряник?
– Во-первых, от вас окончательно отстанут сотрудники Щелокова. Цинев же вас прикрыть так и не смог?
– Вы и об этом знаете… Ну ладно, а во-вторых?..
– Быстрое получение научных званий, станете за свою бактерию самым молодым в Союзе кандидатом медицинских наук. Потом и доктором. Заграничные командировки, публикации. Все это без балласта в виде именитых профессоров.
Свободный выезд из Союза – это было сильное предложение.
– Я читал отзывы о вас. Вы отличный диагност, начальник московской «скорой» вас очень хвалит. Мне бы не помешал взгляд со стороны на мои собственные заболевания и назначения, которые делает лечащий врач. Я легко могу представить ситуацию, когда мне дают даже не яд, а просто не то лекарство. Например, что-то усиливающее кровообращение при высоком давлении. И внезапно у прикрепленного реанимобиля пересменка, никто не поможет. Если вы будете рядом, я всегда смогу получить независимую консультацию, в экстренной ситуации и реанимацию.
Я все больше удивлялся Суслову. Очень профессионально рассуждает. А ведь ему осталось чуть больше чем полгода. Когда он умер? Зимой вроде. Но точно до Ильича. Не очень он и похож на умирающего. Крепкий дядька. Сколько ему? Сильно за семьдесят, это точно.
– Доверие большое, Михаил Андреевич. Хотя, конечно, кто подумает, что студент-недоучка консультирует вас по медицинским вопросам? Естественно, я готов оказать любую помощь, которая от меня потребуется.
– Вас проводят, – вместо «до свидания» сообщил мне хозяин палаты.
Впрочем, на «здравствуйте» он тоже поскупился. На мой «добрый вечер» даже кивок не обозначил.

* * *

Гости мои никаких хлопот не доставили. То есть вообще. Посуду за собой мыли, воду в унитазе спускали, ночную тишину не нарушали. Жрали только как не в себя, но я на кормежке не сильно обеднел – пищу ребята предпочитали простую и трюфелей с мраморной говядиной не просили. Да что там, они даже мусор за собой выносили!
Да и я: то на работе, то в институте, в основном только ночевать домой приходил. Таких гостей я люблю.
Они уже собрались уезжать, и Дима пошел в магазин – не то за хлебом, не то за чем-то еще, нужным в дорогу. Мельник, уложив какую-то вещь в сумку, долго смотрел, как я что-то писал. Наверное, проклятущую политэкономию. Может, хоть научный коммунизм на шестом курсе будет не таким придурочным предметом?
– Что хотел, Вить? – спросил я. – Ты говори, а то я чувствую себя как в зоопарке, честное слово.
– Федор Андреевич, наверное, знает… ну, про ментов.
Этой темы мы не касались. Вообще разговоров не было, даже намеков. Мы специально не договаривались, как-то само собой решилось.
– С чего ты взял?
– Да я, наверное, виноват. Ты же знаешь, они в Семашко, в травме тоже лежали? Потом их увезли, но недельку побыли. Вот я пришел Федора Андреевича проведать, сижу, разговариваем, а дверь в палату открыта, больница же. И тут вижу – хромает по коридору один из троицы. В сортир, наверное. Может, я на него посмотрел как-то, не знаю. Только Фёдор это заприметил. Не сказал ничего, только потом уже заметил, что тут лежат люди разные, в том числе и милиция, так что надо осторожнее быть на всякий случай.
– Странно. Мы с ним разговаривали потом, он ничего не говорил.
– И не скажет. Он по телефону вообще старается не общаться.
Поговорили, и всё. Никаких клятв на крови чёрного кота, пролитой на перекрёстке пяти дорог в третий день новой луны, когда будет дуть северо-восточный ветер. Чем больше люди заверяют друг дуга, что никто ничего и никому – тем быстрее это и приключается.

* * *

Мой энтузиазм по поводу поездки на юг в собственном автомобиле быстро угас, как только я попытался включить голову. Ехать больше тысячи километров. Делать это в одно лицо – удовольствие ниже среднего. А доверять машину попутчице – я не до такой степени ненавижу человечество. Та же песня, что сидеть за рулем одному, только еще и следи за тем, чтобы Томилина не врезалась в витрину магазина и не задавила пионерский отряд имени писателя Шолохова. Где пионеры возьмутся в степи? Не переживайте, это самая малая из проблем.
Кроме того, придется везти с собой почти половину мотора в виде запчастей. Потому что никто не знает, что может внезапно сломаться даже в газовском движке. Да что угодно, в том числе и то, чего там никогда не было. Машина-то не серийная, от «самоделкина». И на хрена я буду мучиться? Лучше я сяду в вагон поезда, который и доставит мой организм на место. И пионеры останутся живы, и соберут металлолом на зависть крокодилу Гене.
Увы, но купейных билетов не было. Придется ехать в плацкарте. Какой советский человек не любит это волшебное ощущение чьих-то носков, глядящих в лицо, когда ты идешь по вагону? Вот и я не люблю. Но придется. Зато обратно, в качестве компенсации – СВ. В самый раз, отдохнуть от отдыха.
В дорогу я взял почитать интересную книгу. Ее мне подарила Шевченко, случайно встреченная на выходе из Института питания. К сожалению, ее карьера после памятной поездки пошла вниз. Так что наше мимолетное свидание явно было последним. Уволили ее, короче. А вот не пили сук, на котором сидишь. Это я про Шатерникова.
Помог ей дотащить барахло до машины. Она поблагодарила и неожиданно спросила:
– Вы же читаете на английском? Вот, возьмите на память, – она достала из сумки книгу и протянула мне.
И что вдруг такая вежливая? Я поблагодарил и пошел. Уже на лестнице посмотрел, что мне досталось. Крайтон, «Большое ограбление поезда». Обычный покетбук, на обложке впереди смешной синий паровозик, сзади улыбающийся во все сорок восемь зубов Майкл, еще не овеянный славой динозавров, и стандартная замануха в виде цитат из обзоров. Все эти «марвелоз фан» и «бэст триллер ту дэйт». Книгу я не читал, ни на русском, ни в оригинале. Смутно помню фильм с Шоном Коннери. Пролистал. Это точно художественное произведение? Тут список использованной литературы на три страницы!
Двадцать восьмого апреля, в девятнадцать часов и пятнадцать минут поезд «Москва – Адлер» умчал наши организмы на юг. Тридцатого утром приедем. Всё получилось просто прекрасно. Вообще нигде ни запинки. Никто не задержался, не застрял в лифте, не вспомнил за пять минут до отправления, что забыл дома паспорт. Так не бывает, мне кажется. Наверняка судьба еще отплатит нам. К примеру, проблемами в институте. Вроде я везде договорился, в том числе и в деканате, но где гарантия, что на горизонте не появится очередная Пилипчук?
На вокзал нас отвез отец Лены. Молчал большей частью. И вовсе не потому, что сосредоточенно смотрел на дорогу. Какому отцу понравится, что его дочь отправляется на юга с парнем, который даже не муж? Мне бы тоже было не очень комфортно. Но с учетом того, что дочь всё же не моя, то я быстро на его счет успокоился.
А вот с Леной… Какая-то она замкнутая стала. Напрашивалась классическая семейная ссора. Выяснили отношения и забыли. Но мы-то не семья! Совместный быт не ведем, организмами пересекаемся регулярно, но я подспудно чувствовал, что Томилина хочет большего. Но сама давать не готова. Вот изъяви ты желание переехать ко мне от родителей… Сразу новый этап в отношениях. Пусть не простой, но этап. А Лена… Она ведомая. Вроде и пуд соли уже вместе съели, а настоящая близость все никак не складывается и не складывается. Вот жопой чувствую – этот волдырь рано или поздно лопнет. И возможно, прямо в Сочах.

* * *

Места наши были – верхнее и нижнее. Я занял верхнее, с целью мстить всем, кто выставляет в проход ноги в грязных носках. И помешать мне в этом никто не мог – Томилина обнималась с отцом и получала последние наставления. Ага, а вот и соседи появились, двое ребят, примерно наши ровесники. Веселые парни, с небольшим выхлопом. Так кто же едет в дорогу, не приняв соточку для легкости хода поезда?
Пока расставляли сумки и решали, что спрятать, а что оставить на поверхности, и поезд тронулся. Прибежала Лена, оторванная от родительских наставлений проводницей. Глазки заплаканные – видать, папаша ей по мозгу еще разок проехался.
Потом пошли обычные вагонные заботы в виде переодевания, застилания постели и вечернего чая. И только после этого мы познакомились с нашими попутчиками. Ого, даже коллегами оказались. Шестой курс стоматологического. Один будущий патанатом, второй – судебный медик. Это кафедры побеспокоились о дефицитных специалистах. Матвей и Борис соответственно.
Видать, парни решили испытать профессиональные вредности всех трупорезов смолоду, потому что бухали они как не в себя. Бутылка водки в сопровождении четырех пивных подруг быстро опустела. Мы попутчикам почти моментально стали неинтересны, потому что крепче чая пить не стали. Ничего хорошего от пьянки в дороге не бывает. То потеряешь что-то, то в карты сядешь играть непонятно с кем, а бывает, и по голове настучат неизвестно за что. Да и Лена бдит – хотел бы выпить, начала бы потом мозг выносить.
Уже мы и улеглись, я и книжку успел почитать немного, а ребята не успокаивались. Начали вторую поллитровку и принялись громко обсуждать особенности своей работы. Блин, ну детский сад натуральный. Мы с Томилиной тоже можем про мясо, кости и дерьмо много чего рассказать, но на кой ляд портить настроение попутчикам? Не всем нравятся веселые истории об упавшем на пол трупе и особенностях отпиливания крышки черепа. Пришлось даже шикнуть на них, что, впрочем, особого эффекта не оказало. Придурки, честное слово.
Проснулся я от громкого женского вопля, быстро сменившегося глухим стуком. Недалеко от меня мужской голос, неимоверно фальшивя, пропел: «И над столами в морге свет включили».
Вот до чего же просыпаться не хочется! Ужас просто! Но я продрал глаза. Черт, да что ж так больно о третью полку я стукнулся. Снизу появилась голова Томилиной.
– Что случилось? Ты знаешь?
– Откуда? Сам только что проснулся. Сейчас гляну.
Я сел на полке и высунул голову в проход. Нет, точно дебилы. Один из наших соседей, Борис, закутанный в простыню, сидел на заднице в проходе, возле него лежала, закатив глаза, маленькая проводница.
Реконструкция событий заняла немного времени. Два брата-акробата, нажравшись, решили повеселиться в лучших общажных традициях. Борис пошел изображать привидение, а Матвей развесил на торчащие в проходе ноги бирки, с помощью которых все должны были принять участие в перформансе «Морг на колесах». После чего они слегка испугали вышедшую узнать, в чем дело, проводницу. Забавы первокурсников, причем низшего пошиба. Входит в первую тройку по дури вместе с заклеиванием соседских дверей эпоксидкой и сбрасыванием из окна презервативов, наполненных водой. Так испугали, что бедная женщина упала в обморок. И мне пришлось ее откачивать похлопыванием по щекам и прочими реанимационными процедурами. И все это под мат пассажиров, что сдирали с себя бирки. Молодая, не привыкла еще. Была бы поопытнее, сама бы уложила шутника.
Проводница очнулась, вызвала начальника поезда и милицию. Не оценила шутку, короче.
– Слушай, их же сейчас высадят, оформят протокол за хулиганство и выгонят из института, – сказала мне на ухо Лена. – Жалко дураков…
– Меньше выпендриваться надо было, – ответил я. – Сейчас посмотрим, что можно сделать.
Кавалерия из-за холмов явилась почти мгновенно. Ментовский сержант плюс начальник поезда. Впрочем, последний, поржав в кулак, быстро испарился. А охранник правопорядка занял купе проводниц и, высунув от усердия кончик языка, начал составлять протокол, поглядывая на внезапно протрезвевших шутников. Я посмотрел на расписание. До ближайшей станции оставалось примерно сорок минут. Должно хватить.
Впрочем, так долго уговаривать сержанта не пришлось. По причине внезапного примирения сторон (двадцать пять рублей проводнице, извинения пассажирам) мент вдруг перехотел писать бумагу (еще полтинник и коньяк). Естественно, и деньги, и спиртное были не мои. Пусть эти гаврики скажут спасибо, что я за них вписался. Потому что уговаривать пришлось много народу и почти одновременно.

* * *

Советское государство беспокоится о всех своих гражданах. Вот о каждом из двухсот шестидесяти шести миллионов, денно и нощно. Правда, как заметил когда-то один злобный антисоветчик, о некоторых заботятся сильнее, чем о других.
Вот четвертое управление Минздрава беспокоится о своих сотрудниках хорошо. Даже о самых мелких, из серии «принеси-подай». И таким положен пансионат на берегу Черного моря, в самой что ни есть субтропической зоне. Наверное, отдых академиков и профессоров организован еще лучше, но и здесь придраться не к чему. Да, если сравнивать с Кипром или Турцией, то самая бюджетная «тройка» по системе олинклюзив далеко впереди, но советские люди о таком не подозревают. Да и неизвестно, работает ли сейчас эта концепция.
Номера нам дали в разных корпусах пансионата «Сочи». Да мы и не просились поближе. В этом царстве сплошных докладов наверх и записи в специальную ведомость каждого чиха всех без исключения светиться не стоило.
Приехали мы с группой еще из двенадцати человек, прибывших на том же поезде. Для нас и здесь организовали трансфер – обычный «пазик». Так что мы гордо прошагали сквозь толпу самозваных маклеров, предлагающих комфортный отдых в курятниках и сарайчиках из горбыля. К этим ринулись Боря с Мотей. Кстати, ночной инцидент пошел на пользу – они могли бы смело участвовать в конкурсе на звание самого тихого и незаметного пассажира.
В соседи мне достался инженер по медоборудованию, Вадим, улыбчивый тостячок лет тридцати пяти с остатками пшеничного цвета кудрей на голове и того же цвета усами в стиле «Песняры», заканчивающимися глубоко под воротом рубашки. Отдыхал он в этом месте третий раз, так что быстро просветил меня насчет здешних реалий. В принципе, ничего особенного. Порядки вполне либеральные, если не зарываться и не искать приключений на пятую точку, то и проблем не будет. Пляж вон там, хотя в море, не приняв предварительно стакан коньяка, лезть не рекомендовано. Столовая в соседнем корпусе, вино можно купить почти у ворот, качество пристойное. И насчет визитов дам договорились – просто написали на бумажке, у кого чей день. Хороший сосед попался. Можно не беспокоиться.
Сам отдых проходил по накатанному сценарию. Стандартные ролевые игры в спящего тюленя на пляже – разумеется под зонтиком, чтобы не загореть особо. Экскурсия по Сочи, поездка в парк «Ривьера» и в дендрарий. Шашлык с вином в кафе на набережной. Ничего особенного. Так, ленивое перемещение с места на место. Самой большой сенсацией, наверное, было мое появление на пляже в плавках фирмы «Арена».
Зато Томилина отрывалась вовсю. Она нашла себе подружек, и они до посинения резались в преферанс. «Ленинград», по полкопейки за вист, с прогрессирующими распасами. Да, Лена оказалась заядлой картежницей. Такого блеска в ее глазах я не видел… да никогда, если честно. Еще один минус в карму ей. Потому что любая ерунда, от которой мы зависим – рычаг давления. А уж если это страсть, то ты с потрохами принадлежишь тем, кто контролирует твой азарт.
Хотя секс тоже был, грех жаловаться. Елена временами вела себя так, будто кого-то из нас должны в недалеком будущем посадить в тюрьму лет на десять, а потому надо взять от партнера по постельной борьбе всё.

* * *

Мы лежали на пляже в тенечке практически одни. Остальных разогнал легкий ветерок, показавшийся отдыхающим чуть свежее терпимого уровня. Ну а у нас случился предпоследний день отдыха – завтра пакуем чемоданы – и домой. Поэтому мы терпели легкий дискомфорт и поглощали финальные порции ультрафиолета.
– Нам надо серьезно поговорить, – вдруг сказала Лена, перед этим сосредоточенно игравшая на моей спине в «рельсы, рельсы, шпалы, шпалы».
– Ты проиграла в преферанс зарплату за три месяца вперед? У тебя есть внебрачный внук? Или на самом деле ты переодетый артист Фрунзик Мкртчян?
– Не смешно, – ответила Томилина. – Я замуж выхожу.

Глава 6

– И кто этот счастливчик?
Я повернулся на спину, положил голову на загорелый живот девушки.
– Не смешно! Я была у гадалки. Она сказала, что ты очень хороший вариант. Мне пора перестать бояться прошлого, надо двигаться дальше!
Тут я поперхнулся. С трудом сдержал смех. Закон парных случаев действует не только на «скорой», но и в личной жизни. Сначала Лиза, теперь вот Лена… Вселенная мне на что-то намекает? Дескать, давай, заякорись уже в этом времени. Иначе мы тебя обратно вернем. А что? Засыпаю я сегодня, а глаза открываю – под капельницей в замечательном 2022 году. Так, мол, и так, доктор, зашили мы вас, и после пятнадцати ножевых выживают. Давай, поправляйся и ковыляй домой. Поживешь еще. Недолго и не резво, ну а кому сейчас легко?
– Гадалка, это, конечно, сила. На чем гадали?
Чуть не ошибся, сказав «гадили».
– Это очень надежный способ. Только появился в Союзе. Карты Таро. Слышал?
– Не-а, – соврал я, зевая. – Зато анекдот вспомнил. Девушка пришла к гадалке и говорит: «Меня любят двое парней. Скажи, кому из них повезет?» Гадалка разложила карты, потом внимательно посмотрела на девушку: «Повезет Игорю – на тебе женится Дима».
– Не смешно! – Лена скинула мою многострадальную голову с себя, встала, отряхиваясь от песка. – Я с тобой серьезно говорю, а тебе все шуточки да смешки!
– Ну а что ты, собственно, хотела? – я тоже встал. – Ты полгода бегала от серьезных отношений, боялась остаться даже ночевать у меня, а теперь нате… Мне нагадала гадалка – звучит марш Мендельсона? Это так не работает!
– А как работает?! – Томилина пошла красными пятнами. Ее ноздри гневно завибрировали, подруга уперла руки в боки. Говорят, такая поза есть даже у обезьян – визуально увеличивает размеры тела, дабы в конфликте можно было легко запугать оппонента.
– Я не знаю… Давай поживем вместе, притремся. А там, может, и распишемся…
– Не будет никакого «тама»! – Лена покачала пальцем перед моим носом. – Я не хочу быть сожительницей. Я хочу нормальной семьи! И меня, если хочешь знать, зовет замуж Никита!
– Гитарист? Три жены и запах изо рта? Совет вам да любовь! На свадьбу пригласишь?
Резко развернувшись, Томилина двинулась к корпусам. И шла так… очень провокационно. Покачивая ягодицами, еле прикрытыми трусиками купальника… Дескать, смотри, Панов, что теряешь! И я вам скажу – там было на что посмотреть!
Сразу как Лена пропала среди пальм, я, плюнув, пошел играть в огромные шахматы на соседнюю с пляжем аллею. Там всегда тусовались желающие оформить пару партеек. Пока шел, увидел толпу отъезжающих у высокого дерева. Наверху, на самых тонких ветвях пристроился местный полосатый кот с незамысловатой кличкой Матроскин. Он жалобно мяукал. Типа спасите, погибаю… Слушателей было немало – десятка полтора отдыхающих ждали автобус. Застрявшего на верхотуре пытались заманить вниз всякими плюшками в виде котлет из столовой, колбасы… Бесполезно.
За отъезжающими приехал «пазик». Народ погрузил чемоданы, отбыл на вокзал. А кот спокойно слез с дерева, сожрал деликатесы и полез обратно.
Глядя на Матроскина, я ощутил себя этим самым полосатым хитрованом. Вот вселенная подкинула мне плюшек в виде красавицы Шишкиной, страстной Томилиной…. А я что? Слез, полакомился и обратно на дерево. Хорошо ли это?
Мысли перескочили на собственного мурлыка, за которым присматривал Давид, потом на почему-то на Суслова с его предложением…
– Эй, сосед! – под локоток меня внезапно взял Вадим. – У тебя же сегодня последний день? Давай отметим! Позовем наших дам в номер, я тут у одного портового достал две бутылки итальянского мартини… Возьмем в столовке сока, смешаем коктейли!
– Фарцу обогащаешь?
– Ну да, – Вадим пригляделся ко мне. – А чего такой грустный? Подруга не дала?
– Наоборот, так дала, что еле иду, мозги враскоряку.
Я помолчал и признался:
– Замуж хочет. Прямым текстом мне сказала.
– А ты?
– Раньше подумывал жениться, потом как-то перегорел…
– Да они все хотят колечко на палец, – хохотнул сосед. – Брачный инстинкт. Вот окрутит тебя, сядет дома, растолстеет, будет встречать в халате и бигуди с работы. А под ногами уже мал-мала носятся – не соскочишь.
– Что-то ты совсем мрачную картину рисуешь.
– Ты же Панов? Я про тебя слышал! Студента в капстрану на медицинскую конференцию отправили. Лично Чазов пробивал. Видано ли? Профессорам заслуженным выезд не дают, а тут какой-то пацан в Вену поехал. Бактерию изобрел…
– Открыл.
– Ну пусть. Да перед тобой теперь весь мир! Видел я твою Лену. Ты не обижайся, но она тебе не пара. Аппетитная, слов нет. В постели, поди, горячая. Рыжие – они такие. Но ты же всю жизнь ее тянуть за собой будешь. А еще и всю ее проблемную семью до кучи.
Я присмотрелся к Вадиму. За образом весельчака-бонвивана проглядывал очень умный мужик.
– Ты говорил, что медицинской техникой занимаешься для Минздрава? – я решил сменить тему.
– Как раз в капстранах для ЦКБ и закупаем всякое разное, передовое, – сосед легко согласился на другой предмет разговора. – А с какой целью любопытствуешь?
– Да вот интересно, насчет одноразового инструментария. Я же на «скорой» подрабатываю, шприцы эти стеклянные… достали уже. А у буржуев пластиковые – открыл упаковку, использовал, выбросил. Видел в Австрии.
– Тема не совсем моя, но были разговоры такие, – Вадим задумался. – Нет, не вспомню уже. Вроде собирались не то немцы, не то французы производство у нас наладить. Но тут Афган, санкции, сам понимаешь…
– Смотри, я в Вене на конференции со всякими иностранцами познакомился. Могу попробовать пробить тему.
– Как ты сказал? Пробить тему? – сосед засмеялся – Лбом, что ли?
– Ну если дело за тем, чтобы добыть валюту на заводик, то и лба не жалко, – вполне серьезно ответил я.
Вадим задумался.
– Смотри, у нас начальник отдела в Минздраве – Федотов – может поднять вопрос на коллегии. Но нужно нормальное обоснование. Валюту выдают с большим скрипом и под всякое жизненно важное типа инсулина.
Вот жопа. Инсулин тоже стране нужен как воздух. Прям хоть разорвись.
– Федотов, кстати, про тебя мне и сообщил, – сосед потер руки довольно. – Если сможешь через Чазова… как ты сказал, «пробить тему» – то за нами дело не встанет. Переговоры проведем, валюту найдем, контракт подпишем.
А у меня теперь и покруче Чазова контактик есть. Я довольно улыбнулся. Обоснование? Говно вопрос – напишу про бум заразных заболеваний, про то, что на «скорой» и в больницах не всегда могут нормально стерилизовать многоразовые шприцы и прочие расходники… Про ВИЧ, кстати, упомянуть можно будет. И бумагу даже не Чазову, а сразу Суслову. Принцип известен – ты мне, я тебе. Пусть Михал Андреич поработает на благо страны – спустит из ЦК срочную указульку в Минздрав. Не все с трибун про дело Маркса-Ленина вещать.
– Добро, – я достал записную книжку, карандаш. – Диктуй номер домашний и рабочий. Свяжусь с тобой в Москве.

* * *

Лена тщательно игнорировала меня за ужином. Даже слова не сказала. Была бы ее воля – пошла бы к подружкам-картежницам, но тут у вас не фастфуд какой-то. Посадили тебя за двенадцатый столик – вот за ним и питайся. Мне это никакого дискомфорта не доставляло. Мы мило беседовали с соседями – семейной парой из Ленинграда, Владимиром Андреевичем и Лидией Кузьминичной. Я даже рассказал им один из немногих смешных анекдотов от Миши Харченко. Ну да, тот случай, когда миллион мартышек, колотящих по клавиатуре миллион лет, могут создать «Войну и мир».
– Идет охотник по болоту, выслеживает дичь, крадется. Вдруг сзади громко так: «Чап-чап-чап». Обернулся – а за ним резиновый крокодил идет. Охотник отогнал его, говорит: «Не мешайся, охочусь, всю добычу спугнешь!» Но через минуту опять за спиной громкое «чап-чап». Мужик разозлился, схватил крокодила, вывернул наизнанку и утопил в болоте. Пошел дальше, вдруг слышит: «Пач-пач-пач, пач-пач-пач».
Соседи засмеялись, а Томилина фыркнула, встала из-за стола и молча ушла, оставив недоеденный десерт – творожную запеканку с сухофруктами. Очень вкусную, кстати. Лучше бы мне отдала.
– Поссорились? – вытирая слезы в уголках глаз, сочувственно спросила Лидия Кузьминична.
– Ничего страшного, разошлись во мнениях по поводу одного места из блаженного Августина, – ответил я. – Завтра всё пройдет.
Но и на следующий день ничего не прошло. Мне милостиво разрешили донести до поезда чемодан. А куда денешься? Гостинцев Лена накупила такое количество, что лети мы самолетом, заставили бы платить за перевес. А ехали мы в замечательном спальном вагоне. Да, том самом, где два места на одно купе. Отличная штука, скажу я вам! Сервис на высоте! Постель уже разложена, красная ковровая дорожка выметена до легких проплешин, чай в великолепных подстаканниках предложен практически сразу! И, что самое главное: никаких тебе носков в лицо, пьяных придурков и соседской варёной курицы, не перенесшей поездки и распространяющей амбре на весь вагон.
Мне дамский бойкот был, мягко говоря, побоку. Я достал книжку про ограбление поезда и продолжил выяснять, на какие хитроумные задумки пошел Эдвард Пирс для того, чтобы изъять из казны двенадцать тысяч фунтов золотом. Я даже проникся благодарностью к Шевченко, пусть и запоздалой. Для нее, наверное, роман дался тяжеловато – я даже обнаружил во многих местах подчеркнутые слова, показавшиеся ей непонятными. Сдалась переводчица в районе сотой страницы. А мне зашло. Хороший писатель, этот Крайтон. Будет возможность – куплю еще что-нибудь.
Чуть позже я съел яблоко, позаимствованное на прощание в столовой пансионата, и лег спать. А что еще делать в поезде? За тридцать шесть часов что угодно надоест.
Помирились мы в Тихорецке. Да, том самом, из песни, куда состав отправится. Почти двенадцать часов продержалась Томилина. Практически рекорд, что и говорить.
– Андрей, дай мне нормальную музыку какую-нибудь, – как ни в чем не бывало сказала она, толкая меня в бок. – Что за гадость ты слушаешь? От этого голова только болит!
– И тебе доброе утро, солнце мое, – ответил я, пытаясь скрыть зевок. – Что за станция такая? Дибуны? Или Ямская?
– Тихорецк, – буркнула Лена. – Вставай уже, поедим хоть.
Впрочем, примирение окончательным трудно было назвать. Вроде и разговаривали, и даже играли в морской бой и в дурака. К вечеру в качестве сюрприза я обучил Томилину неведомой ей доселе игре деберц. Любимое развлечение одесских и харьковских катал пошло на «ура». Беллы, терцы, полтинники и последы впитались как вода в песок, а систему записи Лена восприняла как само собой разумеющуюся. Куда уж тут их дамскому преферансу!
– Так скучно играть, – предложила она после третьей или четвертой партии. – Давай хоть по одной десятой копейки за очко.
– На раздевание, – пошутил я.
А глаза грустные-грустные. Шутка не зашла.
Я проиграл семь рублей с мелочью, пока мы не легли спать. Я, который научил ее играть несколько часов назад! Признанный победитель многочисленных турниров на нашей подстанции!
Я вспомнил ситуацию с проданной абхазам распиской. Лишь бы Томилина не уверовала в свои силы и не пошла в коммерческие бои. Не то что без штанов, без квартиры оставят!
В столицу нашей родины поезд прибыл точно по расписанию. Бывают в жизни мелкие приятности. Мы не спеша вышли на перрон. Мне милостиво была оказана честь выноса чемодана. Ненадолго. Комитет по встрече в составе обоих родителей Томилиной ношу перехватил (отец) и дочь обтискал, будто она не на море ездила, а в космос летала (это мама). Поздоровались, меня пригласили прокатиться до моего дома. Я уже открыл было рот отказаться – вещей с собой не обильно, да и обременять людей не хочется, но тут меня отвлек какой-то мужик в мятом поношенном сером плаще.
– Андрей Николаевич, пройдемте со мной. Мы вас подвезем.
В отличие от того случая с ментами, чуть ли не насильно затащившими меня в машину, от этого угрозы не исходило. Обычный мужик, сутуловатый, с зачесанными назад волосами, он больше тянул на водилу какого-то, не больше.
Я попрощался с Томилиными и пошел за своим провожатым. Мы прошли сквозь здание вокзала и… да, удивился я, сказать нечего. Никак этот невзрачный мужик с черной «Волгой» с номерами серии «МОС» не вязался. И был он явно не шофером, разве что доверил своему другу посидеть за рулем, пока меня встретит.
Мы сели на заднее сиденье, и водила тут же вышел на улицу. Наверное, пассажир заранее предупредил, иначе с какой бы радости он так резво выскочил подышать свежим воздухом?
– Меня зовут Юрий Геннадьевич, – наконец-то представился мужчина. – Я помощник Михаила Андреевича. Вот моя визитка, – мне в руку лег картонный прямоугольник. – Сообщать мне о своих передвижениях. Чтобы не пришлось вас искать.
– В каком объеме? – поинтересовался я. Мне это обстоятельство никак не нравилось, но сам понимал, куда лезу. Да и мало ли что понадобится семидесятивосьмилетнему деду. Это я на отдыхе зашел в библиотеку, прочитал статью про Суслова в Большой советской энциклопедии. Поинтересовался возрастом пациента. И почему этот мужик так одет? Не бомж, конечно, но максимум – бухгалтер из райцентра Костромской области. Или они там все как шеф ходят, в калошах и в одном пальто, купленном еще до войны?
– Если планируете уехать больше чем на день. Про работу и учебу – не надо, и так знаем. В экстренных случаях я вас буду предупреждать, тогда и про поход в магазин сообщать придется. Понятно?
– Да, – вздохнул я. – Предельно ясно.
– Охать не надо, – почти нежно сказал Юрий Геннадьевич. – Не за идею работаете, так же? Вот и приходится терпеть неудобства. Кстати, вот вам… небольшая премия на Первомай, – он вытащил из внутреннего кармана конверт и отдал мне. Не открывая, я сунул его в стоящий у меня на коленях рюкзак.
На машине с такими номерами можно ездить, наверное, пьяным и стреляя из автоматического оружия на ходу – хрена с два у какого-нибудь гайца будут такие стальные яйца, чтобы показать полосатую палку. Но водитель этой машины ничего и не нарушал, ехал спокойно, под красный не летел, скорость не превышал, старушек не давил. Зато я испытал три секунды триумфа, когда, вылезая, чуть не сбил дверцей незабвенную Оксану Гавриловну. Уж номер она точно заметила. На лице было выражение Мордюковой из «Бриллиантовой руки»: «Наши люди на такси в булочную не ездят».
– Подождите, Андрей Николаевич! – позвал меня мой провожатый, когда я буркнул «до свидания» и пошел вслед за охреневшей Пилипчук. – Вам заказик к празднику. Извините, чуть не забыл.
Так что нагрузили меня еще черным полиэтиленовым пакетом, весьма увесистым.
Я зашел домой, открыл балкон, чтобы проветрить комнату, и начал знакомиться со своими приобретениями. Визитка. Горленко Юрий Геннадьевич. Ни должности, ничего, только ФИО и два номера телефона, у первого маленькая галочка стоит. Конверт. Пятьсот рублей четвертными. Спасибо, приятно порадовали. Не широкий цыганский жест, как у Гали Брежневой, а ровно столько, сколько положено. Не много и не мало, чтобы новый сотрудник помнил – от него ждут свершений. Принято. Пакет. Спасибо, вот это подгон! Неплохо у нас идеологи праздники отмечают. Водка «Столичная» в экспортном исполнении, с ручкой. Почти два литра, без одного стакана! Это ж упиться можно! Коньяк «Юбилейный». Шампанское «Советское». Колбаса «салями» производства Финляндии. Почти килограмм «Докторской», подозреваю, получше той, что у нас в гастрономе. Балычок, шмат осетрины горячего копчения, и то, и другое в вакууме. Курица венгерская. Конфеты в коробке, шоколад, сыр, консервы. Не бычки в томате, надеюсь? Нет, не они. Икра красная – две баночки. И черной – одна. Горошек, болгарский кетчуп, лечо. Что еще надо советскому человеку, чтобы получился праздник? Конечно же товарищ, который никогда не подведет!
Я поднял трубку и набрал номер.
– Товарищ Ашхацава? Приглашаю вас на небольшой пир. В честь чего? День международной солидарности трудящихся не отметили? Не отметили. Девятое мая тоже! Непорядок. Хлеб только купи, пожалуйста. Ржаной и батон, а то у меня даже сухарей нет. И пива возьми, бутылочки четыре, утром они пригодятся. Дамы?
Тут я задумался. Крепко.
– Тоже приветствуются. Тогда с тебя шампанское, а то у меня всего одна бутылка. И какая-нибудь видеокассета с музыкой. Нет, звуки и мелодии советской эстрады не надо. А что надо? Бони М, Сикрет Сервис? Ну давай… Договорились, жду!

* * *

Конечно, Давид в первую очередь думал о себе. Потому что одна из наличных дам была Сима Голубева, кто же еще? А привезли они с собой Аню, которая оказалась двоюродной сестрой Серафимы. То есть вроде и есть девушка, а вроде и не особо, потому что я столько не выпью, чтобы забыть нравы этой семейки. Симпатичная, слов нет. Брюнетка, глаза зеленые, ноги стройные, грудь есть, талия на месте. Но вдруг за нее мстить будут покруче Лебензона? Как зашла, глаза округлила и сразу же сообщила мне о моем несомненном сходстве с каноническими изображениями писателя Есенина. Спасибо, мадемуазель, вы весьма оригинальны. К тому же оказалось, что Аня – будущий литературовед. Первый раз, кстати, увидел живого представителя этой профессии.
Так что пили, да. Девчата остановили свой выбор на шампанском. Я решил захмелиться так понравившимся мне «Юбилейным». Отличный коньяк, скажу вам. Дорогой, собака, но своих денег стоит. Ну и Давид тоже присоединился.
Весело было, конечно. Нет, правда, какое-то настроение было – все заботы ушли. Мы рассказывали анекдоты и смешные истории, танцевали и даже пели. Хорошо, врать не буду. Мне очень понравилось. Правду говорил один производитель водки, к которому я пристал с вопросами о качестве продукта. «Зависит не от водки, – сказал он. – Только от тебя. Вот недавно я встретил товарища своего, сто лет не виделись. Радость огромная. Сидели, вспоминали. Купили водки в магазине, фигню какую-то, пили из бумажных стаканчиков, рукавом занюхивали. Шла как вода. А потом пришлось с такими тварями встретиться – аж передергивает, как вспомню. Ресторан отличный, напитки, закуски. А я на них гляну – кусок в горле стоит». Но коньячку надо будет купить, для себя.
В какой-то момент дамы пошли попудрить носики. Не знаю, в чем кайф ходить в туалет с подругой – помогают они там одна другой штаны снимать, что ли? Но мы остались с Давидом вдвоем. Естественно, выпили за это дело по рюмочке. И тут абхаз поделился секретом. Ему его поведала Голубева, тоже конфиденциально, конечно. Ибо видела она Елизавету Николаевну Шишкину в ресторане. С неизвестным дамской науке блондином. Они там употребляли алкоголь и закусывали. Ну и танцевали немного. Секса на столе не было, да и вообще, вели они себя довольно скромно, как бы ни хотелось Симе сенсаций.
Я ничего не сказал. У меня настроение не понизилось ни на йоту. Просто принял к сведению. Посмотрим, что будет. Даже если так случится, что я останусь один – так баба с возу. Аж целыми двумя проблемами меньше. Потому как оба варианта не идеальны. Было бы это большое чувство, так можно бы и наплевать на руководящую и направляющую роль мам у обеих моих подруг. Так нет же, голый прагматизм, и поэтому я всегда держу в голове, что женщина пытается свить семейное гнездышко по маминым рецептам. А я и сам руководитель неплохой.
Но выпить мне захотелось почему-то. Что и осуществили мы с Ашхацавой на пару. Тут и дамы вернулись. И танцы продолжились, как без этого. У меня даже появилось настроение почитать Ане стихи на ушко. Не Есенина, другого поэта. «Возьми на радость из моих ладоней немного солнца и немного меда». Не напрасно девушка учится на литературоведа. Она оценила прелесть стиха. Потому что, дождавшись строчки «Нам остаются только поцелуи», она тут же меня поцеловала. А я и не сопротивлялся.
А потом… Ничего не случилось. И не из-за того, что стоило мне закрыть глаза, и я тут же вспоминал, как Лев Аронович грозит мне длинным тощим пальцем, гневно глядя из-под очков. Просто всё кончилось. Сима вдруг решила, что уже пора домой – и как только произнесла эту фразу, волшебство исчезло.
Я проводил компанию до такси, отправил их и вернулся домой. Посмотрел на горку посуды в мойке и мысленно махнул на нее рукой. Завтра помоется, никуда не денется. Я тут один живу. Водичкой сейчас залью только, чтобы не засохла. Увернувшись от рыжего диверсанта, попытавшегося броситься мне под ноги, я шагнул к мойке. Но тут зазвонил телефон. И кого это на ночь глядя?
– Алло!
– Андрей, ну свинство просто! Ты где пропадаешь? – спросила Шишкина. – Дозвониться до тебя не могу неделю уже. Где тебя носит хоть?

Глава 7

– Ты мне не нравишься.
– Я не червонец, чтобы всем нравиться!
Екатерина Тимофеевна Дыбенко по кличке Дыба разглядывала меня словно через лупу. Сначала полистала личное дело, что передали из кадров, потом обошла вокруг. Я сидел в кабинете заведующей «скорой» Матвеевской больницы словно на иголках. Только примчался с зачета по ухогорлоносу, где мне кровь попили, и вот на тебе, подставляй артерии опять – Дыба вытащила клыки. Нет, сначала она мне даже понравилась. Подтянутая такая, халат лопается на обширной груди, стягивает талию. Ямочки на щеках. И даже очки придают облик сексуальной милфы-училки. Интересно сколько ей? Лет сорок, наверное. Но очень, очень хороша.
– С тобой проблемы будут.
– Это почему?
– А я позвонила Лебензону, – Екатерина Тимофеевна поправила прядь тщательно уложенных каштановых волос. – Лев Аронович мямлил что-то, прям на себя похож не был. Обычно он про коллег не стесняется.
Я тоже у Лебензона поспрашивал про Дыбу. Собственно, кличку и узнал у него. Трижды была замужем, двое детей, член партии с какого-то там лохматого года, потомственная врачиха, строит все ЦКБ, и даже Чазов ее боится.
– Оказывается, с тобой, Панов, столько было приключений за последний год, – Екатерина Андреевна опять обошла меня по кругу. – И людей ты в утопленном автобусе спасал, и болезнь генерала вовремя поймал, к нам в ЦКБ отправил. Австрия, да? Как там? Каштаны на Рингштрассе цветут?
Главврач «скорой» явно была за границей. И похоже не раз.
– Цветут, – покорно согласился я.
– А нам тут приключения не нужны, – Дыба повысила голос и покачала у меня перед носом наманикюренным пальчиком. – Мы тут по инструкции работаем! И не дай бог шаг влево, шаг вправо – расстрел. Первый отдел исполнит, прямо тут, у нас в подвале. Где полк НКВД был.
– В каком месте смеяться?
– Тебе не смеяться надо, а меня слушать. Я с тобой цацкаться не буду. Генерал, не генерал, мне на твои мохнатые лапы плевать и растереть, это ясно?
– Предельно. Со своей стороны, хочу сказать, что нарушений трудовой дисциплины мною допущено не было, жалоб на меня от населения не поступало, этику с деонтологией я не нарушал. К тому же, Екатерина Тимофеевна, я сюда не просился. Меня пригласили.
– Вот и отличненько, – Екатерина Тимофеевна перешла на ласковый тон, от которого мурашки побежали. – Будешь паинькой – сработаемся. Только предупреждаю сразу. Девок в бригадах мне не портить. На работе никаких амуров. Выгоню с волчьим билетом, утки не возьмут в Зажопинской больнице выносить. Бухать тоже нельзя. Даже после смен. Учую выхлоп – прогоню! И учти, Панов. То… особое обстоятельство, о котором мне сообщил Евгений Иванович… это совсем не плюс. Оно не отменяет твоих прямых обязанностей. Вопросы есть?
Да что же она меня так с ходу сношает-то? А где ухаживания, прелюдия?
– Вопросов нет, вариант первый.
– Не поняла? – зависла Дыба.
– Приятель из Харьковского меда рассказывал. У них там есть доцент на рентгене, Игорь Федорович Бодня. Вот он и говорит, что вопросов не бывает в трех случаях: когда все ясно, когда ничего не ясно и когда, как зайцы поют, «а нам всё равно».
– Шутник, – хмыкнула Екатерина Тимофеевна. – Пойдем, покажу наши хоромы и познакомлю с коллективом.
Хоромы впечатляли. Свежий ремонт, везде цветы – фикусы всякие, драцены, даже две пальмы. Отдельная комната отдыха для врачей, отдельные для фельдшеров и водителей. Везде цветные телевизоры, холодильники. Хочешь питайся в столовой, хочешь – с собой приноси. Своя медицинская библиотека, ну и оборудование… Фонендоскопы, тонометры, аппараты ЭКГ – все немецкое, мухи не сношались.
Познакомили с коллективом. Восемь бригад, две в постоянной готовности. Мужчин и женщин пополам, из последних – есть симпотные. Но такие, с задранным носом, прямо Шишкина № 2. Кстати, Лизуню на летнюю практику распределили сюда, на Волынку. В кардиологию. Папочка расстарался. Именно это мне так хотела сообщить подружка. А я, гад, трубку не брал, в институте не появлялся.
А как появился… Лизун сразу запалила загар. Как ни прятался под зонтиками в Сочах – все одно слегка подкоптился.
– Да просто на шашлык с новыми коллегами ездили, в Серебряный Бор. Там и загорел слегка. Вспомни, какие дни в мае были. Жара.
– Не такая уж и жара, – глаза Шишкиной излучали подозрительность. Надо бы ее поскорее переключить.
– Как ресторан? – ударил я в ответ. – Вкусно кормили?
– Ты о чем?
На лице Лизы промелькнуло что-то тревожное.
– Я о блондинчике, с которым ты выпивала, танцевала в кабаке… Или думала, что не узнаю?
– Ах, ты про Вадика? Тебе не о чем беспокоиться. Он с соседнего потока. Нас распределили на практику в одно отделение. Вадик предложил отметить. А с кем я должна была проводить свое время, – Шишкина перешла в атаку, – если ты пропал?!
– …Панов, вы меня слушаете? – Дыба заглянула мне в глаза, покачала головой. – Вот ваш непосредственный руководитель. Доктор Геворкян. Авис Акопович.
Я посмотрел на грустного низенького армянина. Волос на голове у него уже почти не было, как и некоторых зубов – во рту блестели золотые коронки.
– Пожалуйста, не надо шутить про доцента и студента, – доктор отвел меня к окну, принялся расспрашивать о профессиональных навыках.
Отвечал на автомате, а сам вспоминал, что за шутка про доцента. Вспомнил. Это же знаменитая реприза Карцева. «А вас как зовут? – Авас». Да, не повезло Геворкяну с имечком. Хоть и не совсем то, что придумал Жванецкий, но очень похоже.
– Имейте в виду, Панов, я приму у вас зачеты. Таково требование Екатерины Тимофеевны. Правила эксплуатации медицинского оборудования, стандарты сердечно-легочной реанимации и так далее…
Мне была вручена целая брошюра с описанием моих обязанностей. Правила общей анестезии, применяемой на догоспитальном этапе, протоколы диагностики, техника безопасности при заразных болезнях – чего тут только не было…
Делать нечего – пошел изучать литературу, готовиться к зачетам. Тем более Геворкян сегодня не дежурил – выездов не планируется. Пока читал инструкции, прислушивался, о чем болтают врачи и фельдшеры. Главная тема дня – выставка Москва – Париж в музее Пушкина. Французы привезли всякого разного абстракционизма, кубизма. Да и наши выставили много интересного. В экспозиции присутствовал даже «Черный квадрат» Малевича. Что еще круче – лягушатники заполучили на мероприятие Брежнева. Генсек был совсем плох. Прошел два зала, потом попросил стул – сидел, смотрел на картину «Ленин на трибуне». Как зомби. Почти полчаса не мог встать, даже приданная бригада «скорой» забеспокоилась.
– А что вы думаете про «Черный квадрат»? – одна из фельдшериц глазами показала коллективу на меня. Мол, где ваши мозги обсуждать все это при постороннем.
Народ заспорил про Малевича. Вспомнили про «Черный круг» и «Черный крест». Кто-то заумно ляпнул про победу активного человеческого творчества над пассивной формой природы.
– А ваше мнение о Малевиче какое? Товарищ… Панов, кажется? – спросила та самая активная фельдшерица, что сигнализировала про меня.
– Думаю, Казик был одним из первых акционистов – так публику подорвать своим квадратом…
– Что вы имеете в виду?
– Вспомните годы, предшествующие революции. Разгар атеизма у творческой интеллигенции. А тут художник рисует черный квадрат и вешает его на первой же выставке в красный угол, где обычно висят иконы. Что народ подумал?
Все молчали, с любопытством меня разглядывая.
– Бога теперь нет, – я развел руками. – Вот такой посыл от художников. Ну, или вспоминая Ницше, «Бог умер». А про всякую победу активного человеческого над природой – это потом умники придумали. Чтобы выпендриться. Кстати, имеется мнение, что это вообще дорожный знак.

* * *

Геворкян погонял меня знатно. И так вопросы задавал, и ситуационные задачи. Подловил пару раз на сложных темах, но не сказал ничего.
– Странные у вас знания, – подытожил он. – Не очень похоже на студента. У тех и теории больше, и система есть. А у вас… будто вы много лет уже отработали, что делать – знаете, а почему – успели забыть.
– Если честно, то я готовился к тому, что вы практические навыки проверять будете. Я же не врачом работать собираюсь, а фельдшером. Главное – правильно и вовремя выполнить назначения врача.
– Ситуации разные бывают. Мало ли что с доктором случится, – рассудительно ответил Геворкян. – А контингент у нас… Разный.
И он в который раз уже повторил о недопустимости личных контактов и прочем, что здесь повторяют, наверное, по пять раз в день как намаз. Я покивал. А что делать? Не от хорошей жизни. Обслуживаемый народ – сложный. В список внесены не только номенклатурщики, но и члены их семей. Да, от них, пожалуй, сюрпризов побольше, чем от самих вождей. Жены, а главное – деточки. Песню про мажоров споют еще нескоро, а само явление уже есть. Эти животные намного равнее других. Мы для них – обслуга. И прав, соответственно, у нас – мизер.
Наверное, эта сложная гамма чувств промелькнула на моем лице, потому что доктор поспешил успокоить меня:
– Вы, главное, молчите в любой ситуации. Для решения спорных вопросов есть я и наше руководство. Привыкнете. Ну, и плюсы в нашей работе всё же немалые. Как вам пансионат наш, понравился?
Что сказать? Уел. Трудно будет с Геворкяном.

* * *

Первый выезд, и сразу на боли в сердце. И не у кого-нибудь, а у самого министра рыбной промышленности СССР. Кутузовский проспект, элитные дома…
– Жена позвонила, – вводил меня в курс дела Авис Акопович по дороге. – Боль уже час не проходит, нитроглицерин не помогает. Плюс у Каменцева уже был инфаркт, он лежал у нас. Может, и повторный.
Наш «рафик» мчался по Кутузовскому со всей иллюминацией, машины просто разлетались в сторону. Основной фельдшер, Валентин Ильич, молчаливый тщедушный усач лет сорока, пододвинул ко мне кардиограф и сумку с кислородным баллоном. Я же вроде как стажируюсь, мне доверия нет. Да и работать в четыре руки ровно в два раза проще, чем в одно лицо.
– Григорий Степанович, вот тут направо, – Геворкян еще успевал давать указания водителю – широкоплечему крепышу лет сорока. Все на «вы», культурно…
– Сам знаю, – буркнул наш ямщик, делая крутой поворот.
У подъезда нас уже ждал мужчина в костюме. Пиджак у него топорщился под мышкой, не хватало только горящей надписи во лбу. Не любят у нас вожди встреч с простым народом. Тут вам не там, где в Швеции Пальме застрелили на улице после того, как тот пошел домой из обычного кинотеатра. А у нас будущему вождю достаточно было один раз в троллейбусе прокатиться, чтобы обрести народную любовь.
– Сюда, пожалуйста, – показал охранник. – Третий этаж, направо.
Не пошли – побежали. На третий этаж, с носилками, чемоданом, кардиографом, кислородом. Даже Геворкян нес мешок Амбу. Не хотелось бы применять.
Нас встретила женщина в халате и бигуди. За спиной у нее торчал еще один крендель в костюме, брат-близнец того, что шел за нами.
– Я Каменцева, – представилась она. – Пойдемте скорее!
Квартира – хоромы! Можно заблудиться с этой кольцевой планировкой. Но нас вели, поэтому не потерялись, быстро оказались в спальне, где на кровати с балдахином и амурчиками на ножках лежал целый министр. Губы и вправду посинели, глаза были закрыты.
– Электрокардиограмму срочно, – скомандовал Геворкян.
Валентин Ильич подал ему аппарат для измерения давления, а сам достал шприц, и его рука в готовности зависла над рядами ампул с лекарствами, будто у пианиста, готовящегося начать играть.
Пока я разворачивал аппарат ЭКГ, расслышал причитания жены: «…сил уже больше нет, проклятый ”Океан“…»
– Люда, замолчи! – министр вдруг открыл глаза, строго посмотрел на супругу. – И так хреново, а тут ты еще…
Взгляд суровый, а голос слабый. Понятное дело, тут воздуха не хватает, в мозгах знаменитая предсердечная тоска, в груди боль, да такая, что пошевелиться нет сил, и тут еще охи, делу не помогающие никак.
На электрокардиограмме была классическая картина инфаркта – с «лисьим хвостом», все как положено. Еще и желудочковые экстрасистолы, не часто, но есть. А мы что? Обезболили, лидокаин с гепарином укололи, венозный доступ обеспечили, кислородом на дорожку подышали. Всех мероприятий вместе со сборами минут на пятнадцать. Быстро погрузили Каменцева на носилки и в шесть рук – впереди встал один из охранников – потащили министра к лифту, а потом в автомобиль.
Благо ехать было близко – домчались обратно на Волынку почти мгновенно. То ли повезло, то ли дали «зеленую улицу» – даже нигде не пришлось выезжать на светофоре на красный.
Пока Геворкян сдавал министра в приемном покое, где нас уже встречала куча народу – от кардиолога до реаниматолога, и все с помощниками, я подошел к смолящему в сторонке Григорию Степановичу.
– А что за «Океан», о котором причитала жена? Не в курсе?
– Да тут все в курсе, – сплюнул водитель. – Сколько мы этих министров, замминистров уже возили… Предыдущий, Ишков – тоже с гипертоническим кризом тут валялся. Третья бригада его лечила. И тоже по «Океану». Это рыбные магазины – видел, поди?
– Да, у меня возле дома есть такой.
– Ну так вот, воровство там страшное было. Крали и крали. Черная икра, красная рыба… И говорят, наверх башляли – всем этим министрам. Ну и тут Андропов за задницы их прихватил. Директора посадил, замминистра одного. Молодец. Наконец кто-то взялся за это ворье. Что думаешь?
Водитель остро взглянул на меня.
А товарищ-то совсем непрост! Зачем он мне все это рассказывает?
– Не мое дело, – коротко ответил я. – Море, океан – мне без разницы.
– Нет, ты подожди! – Григорий Степанович прихватил меня за рукав халата. – Вот скажи. С каких таких доходов у министра пятикомнатная квартира увешана золотыми люстрами, в шкафах – китайский фарфор, картины эти древние? Они же настоящие предатели! Даже хуже. У народа воруют. Согласен? Если бы совесть чистая была, разве косили бы их болячки в их квартирах?
Все это смахивало на тупую провокацию, я увидел на пандусе вышедшую Шишкину, помахал ей рукой. Убрал ладонь водителя.
– Мне надо идти. Лиза! Ау!
Девушка обернулась, тоже помахала мне рукой. Улыбнулась. А от улыбки что? Правильно – хмурый день светлей.
– Привет. А ты здесь какими судьбами? Решила начать практику заранее, до сессии?
– Да ну, скажешь тоже. Папа попросил завезти кое-что. Работаете? А ты ничего, солидно выглядишь. Завтра что делаешь?
– Я так далеко не заглядывал. После работы узнаю. Мне еще на военную кафедру надо. И экзамены еще не закончились, не забыла?

* * *

Что-то в последнее время я начал терять Институт питания из виду. Возникла какая-то пауза в ожидании результатов исследований. Сейчас все кончилось, и пора было подбивать итоги, готовить материалы для публикации. Чазов, конечно, сделал нам царский подарок: по три сотни участников в каждой группе, инструментальное сопровождение, все протоколы оформлены так, что не подкопаешься. Да и грех жаловаться – трудились все с неподдельным энтузиазмом. Объяснялось рвение просто: коль скоро на ровном месте начали масштабно работать над темой, которой вчера в помине не было, значит, открыта дорога к публикациям вне очереди, защите и званиям. А пойдет хорошо, так, может, и госнаграда какая-нибудь обломится. Это руководству, конечно, рядовым почетные грамоты и денежные премии.
И коллеги поздравляли, бывало. В газетах бы написали, что весь мир рукоплещет триумфу советской науки, но никаких бурных продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, пока не было. Морозов показывал приходящие на его имя письма. Большей частью из соцлагеря. Поздравляли, интересовались исследованиями. С львиной долей корреспондентов Игорь Александрович был знаком раньше. Но первые звоночки наблюдались. После публикации в «Ланцете», а потом и в «Нэйче» отзывы пошли более насыщенные. Впрочем, среди них попадались и не очень позитивные. Писали, что это одно сотрясение воздуха, и требовали доказательств. Фигня, вот закончим обработку результатов, будет им подтверждение. Сначала у нас, а через месяцок – и у них.
Одно письмо было прямо-таки знаковым. Не для всего мира, для меня. Некий Barry Marshall из Royal Perth Hospital писал, что занимался той же проблемой, но не успел продвинуться так далеко. Благодарил за подсказки, которые позволят… ну и всякое такое. Молодой парень еще, ему двадцать девять всего. Мне как-то не совсем удобно стало, когда я читал это письмо, очень доброжелательное, кстати. А потом я задвинул все моральные аспекты вдаль и постарался больше об этом не думать. Хотя Морозов это дело заметил, спросил, что там. И получил честный ответ, что нам написал парень, который мог бы нас опередить при определенной доле везения.
– Как называется возбудитель чумы? – вдруг спросил профессор.
– Иерсиния пестис, – не задумываясь, ответил я.
– Вот, видите, все студенты это знают, скажут в любом состоянии. Как вы думаете, кто открыл бактерию?
– Иерсин какой-нибудь.
– Александр Йерсен, – поправил меня Морозов. – А там очень интересная история была. Йерсен этот, кстати, ученик Пастера, приехал в Гонконг, где как раз была вспышка чумы. Году в девяносто четвертом, наверное. Так вот, а параллельно с ним работал японец, Китасато Сибасабуро, – он произнес довольно заковыристую фамилию так привычно, что мне сразу стало ясно – это какой-то великий корифей.
– Не слышал, – признался я. – Вы же знаете, как студенты относятся к «композиторам».
Не знаю, откуда появилось это жаргонное название первых страниц учебников, где печатали портреты основоположников медицины, но корнями оно уходило в глубокую древность.
– Насколько я помню, его нет ни в разделе микробиологии, ни в инфекции, – сказал Игорь Александрович. – Так я к чему. Оба ученых пытались выявить возбудитель. Сами понимаете, открытие не рядовое. Вроде как японец имел фору – он приехал раньше, материал набрал солидный. А вот на финише не повезло. Его публикацию не приняли во внимание, сочли небрежно оформленной. А сообщение Йерсена, которое появилось на несколько дней позже, было более обстоятельным. Бактерию поначалу назвали бациллой Китасато – Йерсена, а потом и вовсе вычеркнули неевропейскую фамилию. Вот так иногда случается. В науке справедливости так же мало, как и в остальной жизни, – грустно улыбнулся профессор. – Кстати, в девятьсот первом Китасато опять забыли. Они с Берингом номинировались на Нобелевку за работы по созданию сывороток. Одному дали премию, а про второго запамятовали.

* * *

Ну это в прошлый раз было. А сейчас я шел по дорожке во дворе института и наслаждался солнышком и хорошей погодой. Может человек просто прогуливаться и ни о чем не думать? Даже вон там сейчас сяду на лавочку и помедитирую минут надцать. Или сколько получится. Какое же счастье, что в это время нет сотовой связи! Возможность жить не торопясь – она дорогого стоит! Вот как же здорово было в девятнадцатом веке! Пока нарочный записочку принесет, пока ответ напишут – и день прошел.
– Молодой человек, вы не могли бы помочь? – какой-то очень знакомый голос вырвал меня назад, в окружающую действительность.
– Извините? – я посмотрел направо, налево – но не увидел никого.
– Сюда, пожалуйста.
Ага, справа, за кустами. Я продрался в щелочку между зарослями. На лавочке, точно такой же, как и та, на которую я и сам собирался только что опустить свой тыл, сидели двое мужчин, как бы так политкорректно выразиться, очень хорошо упитанных. Оба в просторных рубахах, легкомысленных льняных брюках и солнцезащитных очках. Разве что один жгучий брюнет с густыми бакенбардами, а у второго, шатена, в волосах уже седины немного подмешано. Ага, а у брюнета костыль рядом.
– Слушаю вас, – я уставился на мужичков.
Наверняка из отделения лечебного голодания. Есть тут такое, с помощью клизм из минералки и заливания той же водички сверху пытаются снизить массу тела таким вот оверсайзнутым людям.
– У меня книжка записная упала, – виновато разводя в стороны руки, сказал седоватый. – А мы с Яном Яновичем, увы, не в состоянии ее поднять. Зеркальная болезнь, чтоб ее.
– Четвертой стадии? – ляпнул я на автомате и только потом подумал, что могу оскорбить их, и говорящего, и молчащего. Но где я слышал этот голос?
– У нее еще и стадии есть? – улыбнулся хозяин книжечки. – Это как?
– Извините, это немного пошлая классификация, – предупредил я.
– Ну, гимназисток здесь нет, – подал голос брюнет. – Рассказывайте уже.
– Первая стадия – не видно, когда висит. Вторая – когда стоит. Третья – не видно, когда делают минет. Ну, и четвертая – не видно, кто делает.
– Николай Николаевич, надо срочно проверить, какая у нас с тобой стадия, – засмеялся брюнет. – Я теперь спокойно уснуть не смогу! Срочно вызовем в палату ту докторицу молодую, скажем, в целях диагностики!
Глядя на гогочущих мужчин, я вдруг понял, кому только что скормил пошлейший анекдот. Да это же Озеров! Охренеть! И не встать. А друг его, он же тоже комментатор. Они вдвоем долго вели репортажи. Как же его? Блин, что он штангист – помню, а фамилия из головы вылетела. «Репортаж вели Николай Озеров и Ян…» Всё, надо пить пирацетам срочно. Что-то похожее на заклинание волшебника из фильма про Снежную королеву. «Крибле, крабле, бумс!» Снорре! Точно! Нет, Спарре!
Блокнотик я всё же поднял и подал хозяину. Жаль, что нет сотовых телефонов. Сейчас бы такое селфи получилось… Хотя… не всё потеряно! У Морозова точно есть чем! На книжной полке лежит, «Зенит» вроде.
– Извините за наглость, – начал я, и комментаторы посмотрели на меня в ожидании просьбы. – Вы же еще здесь будете некоторое время? В смысле на лавочке, не в институте.
– А куда нам спешить? Обеда всё равно не предвидится, – улыбаясь, ответил Озеров.
– Разрешите с вами сфотографироваться? Я быстро – за аппаратом только сбегаю.

Глава 8

Вот кого не ожидал видеть у себя дома, так это профессора Шишкина. Вроде не то что адрес, номер телефона ему не давал. А тут звонок – и на тебе, Николай Евгеньевич. И вид у него какой-то… неприветливый, что ли?
– Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, – распахнул я дверь пошире и освободил проход.
Он молча прошел, остановился у вешалки, поставил на пол портфель, повесил шляпу. Разуться даже не пытался. Может, у него носки несвежие? Или ему пофиг на чистоту у меня дома? Хотя на полу ковров нет, не очень страшно.
– Сюда, – я приглашающе махнул рукой в сторону своей гостиной. – Извините, гостей не ждал, легкий бардак.
Всё ещё безмолвный, Шишкин прошел и сел в кресло. Никакого бардака у меня на самом деле не наблюдалось, это я так, время потянуть. Потому что причину появления у себя дома папы моей подруги я угадать не мог. Подождем, пока созреет визитер. Уж он точно знает, что ему надо. Не на чай же он пришел? Хотя это лишним не будет, наверное.
– Выпьете что-нибудь? – спросил я. – Или вы за рулем? Тогда сейчас чайник…
– Сядь уже, – подал наконец-то голос Шишкин. – Разговор есть.
Да уж, не очень ему комфортно, ишь, платок носовой достал, руки вытирает. Я сел на диван и начал ждать продолжения.
– Ты с кем в пансионат ездил? – наконец-то начал атаку Николай Евгеньевич. – Не ври только, что один! Путевки две брал? И там тебя с какой-то девицей видели! Думал, что я не узнаю ничего?!
– И в мыслях не было, – спокойно ответил я. – Да, скрывать не стану. Надо было… разобраться во всем.
– Получилось? – с издевкой спросил профессор.
– Ага, – будто не замечая интонацию, сказал я. – Всё разрешилось к лучшему. Разбежались.
Мне показалось, или он вздохнул облегченно? А я тихонечко вздохнул огорченно. Сердце по Томилиной ныло. Прикипел к ней. Придешь на смену, сядешь рядышком, жахнешь кофейку… С кем она теперь пьет какаву? И ведь расстались – как отрезало. Ни звонка, ни правительственной телеграммы на бланке…
– Послушайте, Андрей, – теперь уже с какой-то отеческой интонацией и переходя на привычное «вы», продолжил профессор. – Я понимаю: вы молоды, всё такое… Но вы попали в такую организацию… Где всё на заметку берут. Ничего не забывают. Кто знает, через какое время тот, кому это надо будет, выудит на свет эту вашу… дурь? Сейчас молчат, потому что у вас такой покровитель, как Евгений Иванович. А позже? Не приведи господь, попадете в опалу? Топить будут со всем тщанием.
Знает, чертяка, о чем говорит. Сам небось до своей должности дошагал по трупам врагов, цепляясь за тельца покровителей. С одной стороны, лестно, что он за меня переживает. А с другой – пройдет не очень много времени, и всё это кончится. Утратит актуальность. Но об этом никто не знает. Но какой ход, а? Мужская солидарность, секретики, утаивание мелких грешков. Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем. Не торчит ли изо всего этого хвост его дражайшей супруги? Ибо после Вены и «Ланцета» акции мои возросли настолько, что Анна Игнатьевна, того и гляди, сама будет убирать у меня дома оставленные подругами элементы гардероба. Дело ведь запросто может кончиться не только ранними учеными званиями, но и премией, государственной или Ленинской.
Не, так дело не пойдет, надо немедленно покупать губозакаточную машинку. Вручную убирать нижнюю губу не получается.
– Теперь, когда мы всё обсудили, может, чаю? – спросил я. – У меня еще остался отличный английский.
– Ни хрена мы не обсудили, но давай, – махнул рукой Шишкин.
Выходя, я невольно зацепился взглядом за фотографию с Озеровым и Спарре. С автографами конечно же. Я ее повесил в рамочке, рядом с той, которую сделали перед опытом с самозаражением. Оказалось, правда, что Ян Янович не лечится, а в гости пришел, здоровье у него уже для лечебного голодания не подходит. И костыль у него из-за ампутированной части стопы. Диабет, чтоб ему. Надо бы попробовать сняться с членкором Иосифом Рапопортом. Видел буквально вчера этого легендарного мужика. Суровый еврей с черной пиратской повязкой на левом глазу. Рассказывают, что на той самой сессии ВАСХНИЛ в сорок девятом он выскочил к трибуне и набил морду самому Лысенко. Как бы он меня не послал. Наверное, надо Морозова попросить, чтобы представил. Кстати, свою Ленинскую премию он раздаст сотрудникам, всю до копейки.
Закончилось всё довольно мирно. Посидели, попили чай, поболтали на отвлеченные темы. На прощание только, уже в прихожей, надевая шляпу, Николай Евгеньевич будто вспомнил.
– Вы, Андрей, определяйтесь со своими обстоятельствами поскорее. Хватит уже дочери голову морочить.
Тут он открыл дверь, и я увидел, как любимая соседка втягивает в свое лежбище нос, глаз и ухо.
– Здравствуйте, Оксана Гавриловна, – сказал я. – Если чего не расслышали, подходите, я повторю…
Странная женщина, почему-то не воспользовалась приглашением. Шишкин хмыкнул и нажал кнопку вызова лифта.

* * *

Сессия заканчивалась, и возник очень проблемный вопрос. Куда девать Кузьму? Если кто не знает, то все медики Советского Союза, за исключением глубоких инвалидов – военнообязанные. Мужчины и женщины. В каждом медицинском вузе есть военная кафедра, на которой готовят офицеров запаса. И заканчивается это обучение фееричными сборами после пятого курса. Недели три, не меньше. Разумеется, только мальчики. Девочки просто сдают экзамен. Кто не тянул срочку – примет присягу. И все станут лейтенантами медицинской службы. Не сразу, вместе с дипломом врача.
Естественно, и я, и Давид туда отправляемся. А это значит что? Что котейка становится бомжом. По крайней мере, у меня нет кандидатов на то, чтобы его приютили. Шишкина? Я вас умоляю. Анна Игнатьевна убьет бедное животное, спустит останки в унитаз и скажет, что так и было. Она же аллергик! И близко с шерстью не подходи. Или Оксану Гавриловну попросить? Самый близкий человек в нашем доме, можно сказать.
Помощь пришла неожиданно. Я даже думал, что стоит наступить на горло собственной гордости, и попробовать еще раз позвонить Томилиной. Однажды попробовал, но нарвался на папу, Александра Тимофеевича. Суховато ответил дяденька. Нет, мол, дочери дома, когда будет – даже знать не хочу. Вот и все разговоры. Вы меня извините, но я не тринадцатилетний пацан с первой влюбленностью. Отшили – и ладно. Обидно, но не смертельно.
И тут на горизонте появилась Аня. Будущий литературовед, член клана Голубевых, сестра Симы и просто симпатичная девушка. После той вечеринки она пропала с горизонта, и я, если честно, не очень по ней скучал. Ну поцеловались пару раз, и что? У нас не Солт-Лейк-Сити, где такое обстоятельство автоматически ведет к браку, а очень даже наоборот. А тут звонит и вежливо интересуется, буду ли я дома в обозримом будущем.
Честно, в тот момент я был занят несколько другим и в мои планы романтические встречи не входили, но тут рыжее исчадие бездны требовательно мявкнуло, сообщая, что за десять минут с момента последнего приема пищи оно проголодалось и сейчас умрет от истощения, и я понял – надо соглашаться. Так что я ответил «да» и даже надел свежую футболку. Оставалась легкая небритость на лице, но я решил, что если кому и становиться основателем моды на недельную щетину, то только мне, и начинать надо прямо сейчас. Нет, ну чем я хуже Бреда Питта?
Аня прибыла минут через двадцать, не больше. Вся такая воздушная, в невесомом бежевом платье, легкомысленно заканчивающемся на середине бедер. Хорошее время года – лето. На сборы тратится минимум времени, которое у мужчин в основном уходит на поиск пары к одинокому носку. У дам другое, но и у них всё сводится к минимуму действий, часа полтора максимум. Ну или два.
Девушка совершенно очаровательно чмокнула меня в щеку, обдав запахом какого-то цветочного аромата.
– Вот держи, принесла тебе гостинец, – она выудила из сумочки маленькую баночку из-под сметаны, завернутую в бумагу.
– Что там? – спросил я, разворачивая обертку.
– Мёд, – улыбаясь, ответила Аня. – Помнишь, ты же читал Мандельштама. Я подумала, что это будет хорошим подарком.
– Ага, надо было декламировать «Я скажу тебе с последней прямотой», и мы бы пили шерри-бренди. Или про военные астры. За асти-спуманте сошло бы шампанское, но вы его выпили всё.
Я стал большим специалистом по Осипу Эмильевичу. Томилина не дала забыть, во время новогоднего затворничества постоянно его стихи читала.
Винишко всё же нашлось, венгерское токайское. Из-за цены оно большой популярностью у населения не пользовалось, а мне понравилось, и я держал в холодильнике бутылочку. Так, на всякий случай. Который как раз наступил.
Короче, выпили мы винца, послушали музычку. Сусловская премия пошла на дело, и я приобрел совершенно новый «Акай» две семерки. Пришлось доложить немного, но оно того стоило! Модель только появилась на рынке, и то, что она мне досталась за семьсот рублей – так это почти даром. Долларов шестьсот за магнитофон сейчас платят морячки в Японии. Но вот один не довез. Лопнул корпус, и цена упала почти вдвое. А я не гордый. Остальное ведь работает? Да, то место, заклеенное эпоксидкой, выглядит не совсем красиво, но зато какой звук! Колонки еще, отечественные, но вполне пристойные… Просто праздник меломана.
После токая у нас случилась страсть. Бурная и нетерпеливая. Такая… запоминающаяся. Аня оказалась девушкой без комплексов, до любви жадной и изобретательной. Первая позвала потанцевать, первая спустила руку на пятую точку. Ну а я что? Железный? Нет, конечно. После Томилиной уже почти месяц прошел. Лиза меня тоже не радовала теплотой и нежностью. Потащил Аню в гнездо разврата.
Дело дошло до парочки бурных завершений с воплями и подвыванием, во время которых я даже боялся за возможное причинение психической травмы котику. Кузьма поначалу увязался за нами в спальню, но потом трусливо сбежал.
– Надеюсь, ты не станешь настаивать на постоянных встречах? – спросила Аня, когда после всех безумств пили чай на кухне. – Ты мне нравишься, но Сима кое-что про тебя рассказала. Ходок, да?
– А можно без комментариев?
– Можно.
Все-таки хорошо иметь внешность «почти Есенина». Девчонки сами в кровать прыгают. Раньше как? Побегай, денег потрать, потом опять побегай и, может, что обломится. Но без гарантий. А тут винца выпил, пару танцев исполнил, и девушка уже сама тебя оседлала, взнуздала и прокричала… что-то невнятное. Много раз и в экстазе. Вот Пилипчук за стенкой весело, небось…
– Кота ты возьмешь? – я долил Ане чая, поцеловал в шею. – У меня тут военные сборы, некуда животное деть. На время, конечно.
– Собирай, – легко согласилась девушка. – У него есть пищевые предпочтения?
– Ест все рыбное. Минтай и так далее по списку. А не будет рыбы, то через некоторое время он согласится и на вчерашний суп.
Мы вышли из квартиры, я возился с замком, а Аня прижимала к груди коробку с Кузьмой. И естественно, Оксана Гавриловна вновь попалась на подглядывании. Уж поставила бы глазок на дверь, что ли. А то вот этот вот старорежимный шпионаж через приоткрытую щелочку… не комильфо ни разу.
– Анюта, душа моя, – я принялся запирать второй замок. – А как ты относишься к вуайеризму?
– Ой, я такое не ем, – улыбнулась девушка. Все она знает, притворяется только. Даже Фима Собак в романе Ильфа и Петрова могла произнести слово «гомосексуализм».
Тут я неприлично заржал, рассказал анекдот про платный секс за сто рублей. На который посмотреть – двести, а смотреть на подглядывающего – все пятьсот.
Ответом мне был громкий хлопок дверью и приоткрытый от удивления ротик Ани.

* * *

– «Па-апа! Ну пусть слоники побегают». – «Сынок, слоники устали, уже легли спать». – «Ну пожа-алуйста!» – «Нет». – «Не буду спать, пока слоники не побегают!» – «Да что ты будешь делать? – полковник, тяжело вздохнув, звонит по телефону: – Дежурный? Командуй химическую тревогу. Да, пять кругов по плацу».
В этом месте Давид чуть не упал на землю, заржал. Остальные студенты тоже. Нас только-только привезли в военную часть № 12413 в городе Электросталь на военные сборы, и первые, кого мы увидели после КПП – бегущие в противогазах солдатики. Анекдот пришелся к месту. Да и наши, не успели еще сапоги обуть, а уже гогочут над неприхотливым армейским юмором.
– Зря шутите, – мрачно заметил не смеющийся Вадик – тот самый блондин, с которым «зажигала» Шишкина. Увидев меня на институтском сборном пункте, он тут же подошел, повинился. Дескать, вообще не знал про мое существование, ничего у него с Лизуном не было и быть не могло. Ну подкатил к симпотной студентке… Та поужинала за его счет, бортанула. Короче, динамо. Очень в духе Лизы.
Я же, загруженный проблемами с кремлевской «скорой» (пришлось отпрашиваться у Дыбы, у Морозова…), особого внимания не обратил. За Шишкиной постоянно свита воздыхателей шляется. Но я-то видел ее голой и не раз. Ничего там особенного нет. Как говорил один мой знакомый по прошлой жизни, приводишь такую королеву домой, раздеваешь. Думаешь, у нее поперек, а нет, как у всех, вдоль.
– Почему зря?
– Чую, набегаемся, как эти бедолаги.
– Ладно, пару недель можно потерпеть, – вздохнул Давид. – А там присяга и домой.
– Слова-то выучил? – подколол я «князя».
– Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, – забубнил Давид, – вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…
– Ладно, ладно. Верим, выучил. Но можно было этого и не делать, каждому дадут шпаргалку в красивой красной папке.
– Так, товарищи студенты, – к нам подошел колобок в военной форме. Одутловатый капитан с усиками, в очочках. В руках списки. Всего 146 человек с двух потоков. – Я капитан Евстигнеев. Сейчас построение, распределю вас по взводам, заселимся в казармы. Дальше баня и получение формы. Все ясно?
Народ покивал.
– Нет, так не пойдет! Вы в армии. Надо отвечать – так точно. Повторяю вопрос: все ясно?
– Так точно, – прогудели мы вяло.
– Строиться! – рявкнул капитан. – В три шеренги становись!!!
Куда только делся вяловатый мужичок, на которого по странному стечению обстоятельств надели военную форму? Натуральный зверь рыкал и явно был готов поразить непослушных молниями из глаз. Подействовало даже на нас. Коряво и безнадежно долго, если по армейским меркам, но построились. Ну, и началась армейка на минималках.
В армии всё делают строем. Это отразилось даже в знаменитом вопросе из анекдота о споре, кто лучше: «Что ж вы, гражданские, если такие умные, строем не ходите?» На дизеле, говорят, строем даже в сортире осуществляют акты мочеиспускания и дефекации. Не говоря уж о такой мелочи, как запрыгивание в кузов машины или движения ложкой в столовой. Так что постояли в трех шеренгах и только после этого разошлись.
– Слушай, а что за мужик тебя ждал у входа в институт? – Давид все никак не мог успокоиться и, пока мы шли в казарму, терзал меня вопросами. – Такие блатные номера в ЦК только.
– Юрий Геннадьевич? Так он и есть из ЦК. Приезжал забрать аналитическую записку.
У «князя» отвалилась челюсть.
– Вот прям сам? Не ты к нему?
– Чего я к ним попрусь? Это не мне, а властям нужен завод одноразовых шприцев.
Сказал и пожалел. Теперь придется объяснять Давиду, что за шприцы такие, зачем нужны. Этот репей просто так не отцепится.

* * *

Все военные сборы напоминали анекдот про подполковника, который на экзамене вызывает к доске курсанта.
– Курсант Иванов!
Тот вскакивает, отдает честь:
– Я!
– К доске, пожалуйста.
Курсант строевым шагом выходит. Полковник:
– Что вы знаете о способах эвакуации раненых с поля боя?
Курсант, вытягиваясь в струнку:
– Ничего, товарищ полковник!
– Садитесь.
Курсант строевым шагом идет к своему месту и садится. Полковник:
– Курсант Иванов, объявляю вашу оценку: подход – 5, ответ – 2, отход – 5, итого средний балл – 4.
Вот так и мы. Что-то, конечно, знали, все-таки на военную кафедру ходили и зачеты сдавали, но не на отлично. На теоретических занятиях в части, естественно, добрали, но врачами на фронт я бы никого из всех взводов не отпустил. Больше убьют, чем спасут.
В принципе, для тех, кто уже служил, сборы – натуральный пионерлагерь. Даже капельки не тянуло на учебку перед присягой с отработкой команды «Отбой» под горение спички и бесконечной шагистикой на плацу. Да нам даже сапоги выдали укороченные! Вот только большинство студентов приехали сюда прямо от мамкиной титьки и с невыветрившимся привкусом домашних пирожков. А потому плакали и жаловались на тяготы и лишения, которые надо превозмогать только после принятия присяги.
Зато вечером, после учебы и муштры, у нас было почти два часа свободного времени. Сапоги почистил, подворотничок подшил, делай что хочешь. Можешь сидеть на тумбочке и разглядывать потолок. Или втихаря в картишки перекинуться. Можешь сходить на киносеанс в военный клуб. Обязательный поучительный «Фитиль» вначале и какое-нибудь «В зоне особого внимания». Десантура браво крушит уголовников и условного противника. Сам фильм я видел раз пять, поэтому мне ничего не оставалось, как заняться полезными воспоминаниями. Например, формулы виагры. Которую я, разумеется, успешно не вспомнил. Что-то сердечное, с побочками, а что? Или вот томограф. Сюрприз! Тоже ничего про него почти не знаю. Физику плохо учил в школе.
Что еще? Вакцина от гепатита В? Мимо. Статины против холестерина? Ну, пожалуй. Но тут нужен огромный маркетинг – мгновенного эффекта не будет.
Нет, надо работать на Чазова. Интересно, уже делают фибринолизин на Горьковском заводе?
Не важно. Тромбозы – наше всё. Что-то было насчет Кубы… Я напряг мозг, пытаясь вспомнить. Ага, спирты из растительных восков. Именно их открыли кубинцы в девяностых. И надо сказать, народу очень зашло – тромб растворяется быстро, а вместе со статинами так вообще ударный эффект. Плюс можно давать диабетикам – а их в ЦК через одного. Старички оценят.
Цепочка вырисовывается такая. Институт питания – Морозов – выделение поликозанола из воска. Попросить через Минздрав закупить на Кубе сахарного тростника – там его полно. Только вот какой сорт? Хрен знает.
– Пан, давай татухи сделаем! – додумать мне не дал жизнерадостный Давид, который приволок с собой какого-то длинного, нескладного рядового, стриженного под ноль.
– Это местный кольщик, Ваня Серебров. Мы его отделению бутылку достаем, у нас же штатское не отобрали, правильно? К нам патруль на улице не прицепится. А он нам… что хочешь. Змею в чаше на плечо! Красота.
– Могу даже обвить ее вокруг вашей группы крови, – хмыкнул Ваня. – Но одной бутылки мало. Надо две, а лучше три.
– А тебе палец в рот не клади! – возмутился «князь». – Договаривались на одну!
Я посмотрел на кольщика, и доверия он мне не внушил. Я бы ему себя любимого не доверил.
– А чем наносишь и как?
Технология оказалась на грани фантастики. Жженая пластмасса плюс угольная пыль. Все это перемешивается, вбивается под кожу портняжной иглой.
– Ты идиот? – я отвел Даву в угол казармы, постучал по голове костяшками пальцев. – Он тебе гепатит занесет, потом желтый будешь ходить!
– Да ладно, – махнул рукой Ашхацава. – Все предусмотрено. Купим водку, продезинфицируем…
– Я не участвую!
– Ну пожалуйста! – законючил Давид. – Сходи хотя бы со мной в город. Подстрахуй. Тут же вечером легко отхватить от местных…
Вот как знал – такие истории плохо заканчиваются.
Переодеться тайком мы смогли. Дыру в заборе Серебров нам показал. И мы даже успели в магазин до закрытия. Взяли сразу четыре бутылки водки – одну про запас. Плюс всякого разного – консервов, пару палок копченой колбасы, сыр. Даже яблочный сок на запивку. За все про все заплатили… нет, не советскими рублями, хотя ими тоже, а нервами. Большие очереди, грязная матерная ругань. Электросталь – рабочий город, народ тут совсем простой. Нашел третьего, остограммился прямо возле магазина. Закусил плавленым сырком. Романтика!
– А ну как стоять!
Уже перед самым забором нас тормознул военный патруль. Два рядовых и… капитан Евстигнеев! Вот же везуха!
– Капитан, а че такого? – «князь» натянул на себя пониже кепку. – Мы гражданские. Иди лови солдатиков.
– Ашхацава, – тезка известного актера приподнял козырек на абхазе. – А второй кто у нас тут?
Была идея задать стрекача. Стоял я в темноте, в кроссовках легко оторвался бы от срочников в кирзачах. Но не убежал. Остался.
– Э… Козлов. Нет, Панов!
Было удивительно, как капитан запомнил наши фамилии из всего списка.
– Так, три наряда вне очереди. Руки за спину!
Солдатики рядом с Евстигнеевым переглянулись, положили руки на штык-ножи у пояса.
– Капитан, на пару слов, – я кивнул в темное место под забором.
Мы отошли, я достал тонкую пачку денег. Сусловская премия разошлась, но после экзаменов нам в институте выдали стипуху.
– Тридцатка? Ты хочешь купить меня тремя красненькими?
– Дава!
К нам подошел грустный абхаз. У него в авоське гремели бутылки.
– Сколько у тебя?
«Князь» покопался в карманах джинсов.
– Двадцать мелочью.
– Водку тоже сдаете, – капитан раскрыл авоську, по-хозяйски покопался в ней. – Мне пьяные в роте не нужны.
– Это на обмен, – вскинулся Дава.
– Рассказывай. Все, свободны, – Евстигнеев забрал у нас деньги, хабар, махнул рукой срочникам.
Интересно, он с ними поделится? Очень сомневаюсь.
– Все, остались без денег, – «князь» пал духом.
– Зато с воспоминаниями. Детям будешь рассказывать, как купил бутылку белой почти за чирик, а пить не захотел, – я тяжело вздохнул, потопал к дыре в заборе.

Глава 9

Утром на построении невыспавшийся Евстигнеев долго ходил вдоль первой шеренги, потом перешел ко второй. Якобы оценивал правильность подшивки подворотничков. Ага, так это ему интересно. Но вот он остановился буквально за несколько человек от меня. Грудь этого человека при команде «Равняйсь» я бы не увидел, но всё равно – ничего не пропустил. Наш командир принюхался и сказал:
– Курсант, фамилия ваша как, напомните.
– Курсант Давыдов, тащ капитан!
– Отлично. Сейчас пройдите в казарму и напишите объяснительную по факту распития спиртных напитков в расположении. Потом я приложу ее к своему рапорту, и вы будете отчислены. Пора, пора уже послужить Родине два годика рядовым!
Да ладно, капитан, гонево натуральное. На понт берет, ежу понятно. Правда, Давыдов, Вадик, тот самый блондинчик, который ухлестывал за Шишкиной, к иглокожим не относился и потому побрел в казарму с видом идущего на казнь. Но молодец, не пытался просить прощения и умолять. На «сапог» это, как правило, не действует.
После Вадика Евстигнеев поиски жертв прекратил, для виду прошелся вдоль строя, отправил кого-то перешивать подворотничок и скомандовал идти на завтрак. Сам он куда-то скрылся, но точно не в казарму, так что я успел быстренько сбегать туда и найти Давыдова, гипнотизирующего пустой тетрадный листик.
– Так, пойдем на завтрак сходим, потом решим твою проблему, – сказал я.
– Да не до еды сейчас, – заныл Вадик. – Ты что, не слышал, отчислят же.
– Не переживай, всё будет хорошо, – подтолкнул я его к выходу. – Быстрее, а то наше масло кто-нибудь съест.
Вадик, похоже, решил, что я его ангел-хранитель, и потому больше не сопротивлялся. Поел столовскую еду, даже хлеб с маслом. В принципе, учитывая качество блюд из котла на полкубометра, это как раз было основной пищей, вместе с чаем. Впрочем, последний пили не все, памятуя миф о примешивании в напитки брома. Ответственно заявляю: никаких бромидов в солдатскую еду не добавляют, вместо них в армии существуют занятия в стиле «бери лом и подметай плац» и «копать отсюда до обеда, потом зарыть». И никакие седативные не нужны.
После ответственного мероприятия согласно уставу военнослужащему дается тридцать минут на перекур. Никто не вправе трогать солдата, даже самый противный командир. А мы с Давыдовым пошли писать объяснительную. За нами увязался Давид, после памятной истории с хвостовкой считавший меня чемпионом мира по отмазкам и решивший получить мастер-класс.
– Ты, Вадим, главное, не сопротивляйся, а просто пиши то, что я тебе продиктую.
– Да я хоть на китайском готов, лишь бы отстали, – ответил он и взял ручку.
– Так, сначала шапку. Командиру учебной роты капитану Евстигнееву от курсанта… дальше сам. Помнишь ведь, как тебя зовут?
– Всё бы вам шуточки, – пробормотал блондин, дописывая свои инициалы. – После этого что?
– Пиши. Я, курсант Давыдов, третьего июля восемьдесят первого года во время самоподготовки пошел на спортплощадку для занятий по улучшению физической формы.
– Коряво как-то получается, – заметил Вадик, но дописал.
– Зато по-армейски, – ответил я. – Продолжай. Но при выполнении «больших оборотов» на перекладине принял недостаточные меры страховки. По этой причине я сорвался, перелетел забор воинской части, упал и потерял сознание. Очнулся от того, что неизвестные лица пытались привести меня в чувства при помощи вливания коньяка в рот. Таким образом я принял алкоголь вне зависимости от своих желаний. Обязуюсь впредь не пренебрегать мерами страховки при выполнении упражнений на спортплощадке.
Давид рядом хрюкнул, Вадим открыл рот:
– Всё?
– Да. Число, подпись, и относи.
– Нет, ты правда думаешь, что это прокатит? Это же бред!!!
Вадима можно понять – какой-то хрен с бугра, который, возможно, точит на него зуб за подкаты к девушке, диктует ему откровенную ересь. А на кону отчисление со сборов, несданный экзамен по войне и гарантированный вылет из института. А это что? Правильно. Два года в кирзачах.
– Дава, расскажи ему про хвостовку, – вместо ответа предложил я.
– И что? – после повествования Ашхацавы спросил всё ещё сомневающийся Давыдов.
– Бажанов порвал заявление, позвонил на кафедры и сам договорился о досдаче! – улыбаясь от уха до уха, сообщил абхаз. – А тут даже лучше. Рассмешишь – победишь.
Вадик взял объяснительную и пошел в канцелярию. Через минуту он выскочил как ошпаренный.
– Ну?! – мы с Давидом одновременно схватили Вадика за руки.
– Катаются по полу. Все. От капитана до подполковника!
– Ну вот, а ты боялась, – я покровительственно похлопал Давыдова по плечу, – только юбочка помялась. И давай без залетов. Второй такой объяснительной у меня нет.

* * *

Присяга прошла буднично. К счастью, в отличие от срочников, парадки нам не выдали. Кошмарная форма. По жаре – особенно. Так что мы просто погладили наши хэбэшки, подшили свежие подворотнички и почистили сапоги. И автоматы с пустыми магазинами выдали для красоты. Почему-то считается, что присягу надо принимать только с оружием в руках. Наверное, тогда слова про долг, тяготы и лишения правильным образом ложатся в мозг советского человека.
Хуже всех, конечно, отслужившим своё. Им тоже пришлось стоять в строю и смотреть, как их товарищи в четыре очереди выходят, становятся у стола и зачитывают из красной папочки то самое «Я, гражданин…». Примерно по две минуты на выступающего, с учетом подхода и отхода. Часа полтора мурыжили. Ну и всё. В конце мероприятия пронос знамени с балетом и духовым оркестром местного розлива. Ну, все эти «Первый взвод прямо, остальные направо, на одного линейного дистанция» и прочие малопонятные обычному человеку вещи. Ладно, закончилось – и хорошо. Осталось отбыть тут до конца и выбросить из памяти потерянное напрасно время.

* * *

В этот день всё начиналось как обычно – построение, потом занятия по химзащите. Звучит скучно, а на самом деле очень интересно. На полигоне поставили палатку, в ней испарили немного хлорпикрина, и начали запускать в нее курсантов. Нет, сначала всё как положено: инструктаж, тренировки, никто не остался обделенным. Все были красивыми и веселыми, ведь надеть и снять противогаз – занятие, только случайно не внесенное в перечень наркотиков, такую безудержную радость вызывает это дело. Особенно если повторить его двадцать раз подряд.
А потом каждый заходил в хлорпикриновую палатку и надевал противогаз. Всех, кто сделал упражнение неправильно, отлично было видно. Вон, сколько этих гавриков рыдают в сторонке. Пятеро. Из полутора сотен. Спрашивается: они чем полдня занимались? Ведь после такой подготовки даже умственно отсталый сделает всё как следует. А студент-медик – нет.
Мысли о человеческой глупости прервал призывный клич Евстигнеева: «Курсант Панов! Ко мне!» Чего ему надо? Запасной носовой платок? А то он свой уже трижды промочил и высушил, наверное. Потому что тенёк возле палатки условный, а у нас тут, между прочим, июль. Не сорок, как в каком-нибудь Лимасольске, но припекает. А советская военная форма, даже офицерская, на жару не рассчитана.
Выполнять собачью команду, как это прописано в уставе – сначала бегом, а потом примерно за пять шагов перейти на строевой шаг, чтобы остановиться и доложить о прибытии, я не стал. Перетопчется. Кстати, у нас был один такой садюга-комроты. Бывший тракторист из болгарского села в Одесской области, Степа Делчев. Этот гад садился на лавочку, замечал кого-нибудь, не очень быстро перемещающегося. Командовал «Ко мне!», дожидался подбега – и возвращал свою жертву на исходную. Тоже бегом, конечно. И так, пока не надоест.
Так вот, подошел я к нашему капитану если не прогулочным шагом, то близко к этому, обозначил отдачу чести и сообщил, что курсант Панов прибыл.
– А ты служил срочную? – полюбопытствовал Евстигнеев.
– Никак нет, тащ капитан, воспользовался предоставленной согласно законодательству отсрочкой.
– А ведешь себя как дембель. Посмотришь на тебя – так хоть забейся, что служил.
– Не против. А то у меня от стипендии немного осталось, – я совершенно спокойно улыбнулся, намекая командиру о его шаловливых ручках.
– Давай, Панов, в штаб батальона. Ждут тебя там.
– Есть в штаб батальона.
Я спокойно дошел до второй казармы, в которой искомое и располагалось. Всё тут одинаковое – двери, таблички, краска на стенах. Хоть в Мурманске, хоть в Петропавловске-Камчатском. Посмотрел на сапоги – запылились. Непорядок. Почистить бы, но лень. Воспользуемся старинным методом. Я зашел в умывальник, открутил крантик в ножной ванной и сунул ногу вместе с сапогом под струю воды. Хорошо-то как, Настенька! Прохладно!
– Ты так обувь испортишь, – осуждающе сказал кто-то от входа в умывальник.
Я оглянулся. Ага, хлопчик со второго потока. Ильхамов, что ли? Не помню. Но с сержантскими лычками на погонах и с красной повязкой дежурного по роте.
– А вы, коллега, планируете эти сапоги носить восемь месяцев, пока замену не выдадут? – поинтересовался я.
– И правда, – смущенно засмеялся студент. – Не подумал. Армейка никак из головы не вылезет. А ведь сколько лет прошло уже. Служил?
Я неопределенно пожал плечами, вытер подошвы сапог о тряпку и отправился в канцелярию. Постучал для порядка в дверь, доложился.
– Идите, собирайтесь, за вами из Москвы к тринадцати часам транспорт прибудет, – сказал мне сидящий за столом майор. – Ждут вас!
Майор показал глазами наверх. Ну не бином Ньютона. Вариантов, кто ждет – всего два. Три если брать генерала Цинева.
Я пошел к нашей казарме. Интересно, кто? Галя? Суслов? Что гадать, скоро узнаю. Мне сейчас надо вещи свои из каптерки забрать. После памятной встречи с капитаном всю гражданку сдали туда. Объяснили это дело заботой о сохранности имущества. Мол, у старшины целее будет.
Каптерщик, гадина, сидел у ротного писаря и дул чай. Ылита, что сказать. Два самых главных человека, если по меркам срочной службы. И ответил мне хозяин портянок, сапог и подштанников с запасными комплектами формы, что без разрешения старшины или командира роты ничего отдавать не собирается. В своем праве. А вдруг я в самоход собрался или еще чего натворить. А его потом спросят, с какой такой радости… Если есть возможность переложить ответственность на иных лиц – делай это обязательно. И попа твоя будет целее.
А где сейчас старшина? Правильно, сидит у хлорпикриновой палатки и следит, чтобы курсанты не выпили химикат. А командир роты, используя фуражку вместо веера, торчит рядом. Придется идти. Недалеко, но все равно неохота.
Евстигнеев известие о моей предстоящей отлучке почему-то встретил в штыки.
– С чего мне вас отпускать, товарищ курсант? – взбеленился он. – Мало ли кто там по телефону позвонил? Мамка пирожков напекла и решила сыночку покормить? Будет письменный приказ, тогда и отпущу! Федорчук!
– Слушаю, – флегматично отозвался старшина, покуривавший в тенечке. Вот что странно: даже капельки пота на гимнастерке не видать. А ведь не худощав товарищ прапорщик!
– Вещи этому… Панову не выдавать! До особого распоряжения!
– Ага, – сказал, затянувшись, старшина. – Не выдам.
На что рассчитывал Евстигнеев – не знаю. То ли ему пофиг на всё, то ли он просто дурак. Я ничего не сказал, отошел в сторонку. Тебе, капитан, пора достать из загашника старые старлейские погоны, чтобы лишняя дырка глаза никому не мозолила, и учить правильное произношение географического объекта Панджшерское ущелье. Потому что это мне по барабану, а тем, кто вызывает – нет. Спросят, почему не примчался по первому зову, я так и скажу.
Я сел рядом с Давидом, опустил пилотку на глаза и расслабился. Золотое правило – есть возможность отдохнуть, так воспользуйся. Не прошло и минуты, как рядом кто-то кашлянул. Обозначил присутствие. Ага, Федорчук. Вот кто у них тут умнее оказался.
– Шо там у тебе? – с густым южнорусским акцентом спросил он. – Кто вызывает?
– Понимаете, товарищ прапорщик, – я встал, отряхнул тыл от травинок и отвел его чуть в сторону, прихватив за локоток. – Так получилось, что я работаю на «скорой». В Кремлевке, – я посмотрел в глаза старшине, тот кивнул. – Пациенты там… непростые есть. Вот, одна… без фамилий, ладно? Короче, соглашается, чтобы лечил ее только я. Женщина с очень сложным характером и судьбой. Вы извините, но… могут быть последствия, – и я посмотрел на погон Федорчука.
– Эх, – тяжело вздохнул старшина и продолжил с тем же очаровательным акцентом: – Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Йды, скажешь каптеру, я розришив… Зрозумив?

* * *

Когда сидишь в гражданке на территории воинской части, то чувствуешь себя немного не в своей тарелке. Вокруг все одинаковые, а ты – нет. Но я стойко переносил тяготы и лишения. В присяге так и написано. Мучаюсь в кроссовках и футболке с надписью «Bob Marley 1980 Uprising World Tour». В Вене купил, сумасшедшие деньги отдал – пятьдесят шиллингов, очень уж мне понравился улыбающийся Боб. Одни штаны отечественные, потому что льняные и легче джинсов.
Я ждал как раз у штаба батальона, где и говорили. Оказалось – промахнулся. Никто чуждые машины на территорию части запускать не собирался, надо на КПП идти. Это мне тот самый дежурный сказал. А я, дурень, не додумался. Помчался туда.
Прислали за мной простой «рафик». Внутренности, правда, те самые, не общегражданские. Всё что надо для слуг народа. И доктор незнакомый на переднем сиденье. Лет сорока, коротко стриженный, волосы цвета перец с солью. Не худой и не полный. Средний такой, мало запоминающийся. Он сначала, как я сел, ко мне повернулся, в курс дела ввести, а потом совершенно демократично перелез в салон.
– День добрый. Зовут меня Крестовоздвиженский Анатолий Варфоломеевич. Нарколог. Короче, без вас… не соглашается она.
– Так мне тогда товарища надо взять, мы с ним…
– Санкция дана на вас. Больше никого. Понятно? – резко спросил доктор.
– Да, – кивнул я.
– Вот и хорошо. Поехали, Григорий Васильевич, – скомандовал он водителю.
Пока ехали, нарколог с насквозь поповскими ФИО поведал, что стряслось. Изложил анамнез. Времени у нас на это дело было – вагон. Хоть машина и разогналась, выбравшись на трассу, больше сотни, но нас с Галей разделяло километров семьдесят. Даже если все время так топить, меньше сорока минут на дорогу не уйдет.
Брежнева пила уже больше недели. Тяжело и беспробудно. Вчера вечером организм взбунтовался, переполнившись отходами производства, и теперь она страдала на квартире Буряце. Позвонила кому-то наверху и заявила, что есть только один человек, которому она доверяет – Андрюша. Приехавшую инициативно бригаду она даже на порог не пустила. Нет, сама Галя передвигаться не в силах, но кто-то там с ней был. Боря, наверное.
Доктору сейчас не позавидуешь. Дело не в субординации, мол, придется идти на поводу и ставить себя в заведомо подчиненное положение относительно студента. А в ответственности, потому что вызов – его. Поэтому на вопрос, что я там собираюсь колоть и как, я ответил без утайки. А что скрывать? Всё давно известно, испытано и проверено. В любой стране мира процесс будет проходить примерно одинаково. А нюансы… у каждого свои.
Первым делом он полюбопытствовал, какой там предполагаемый объем инфузии. На организм такого веса и с такой продолжительностью возлияний – литра два. Глюкозки, чтобы мозги подкормить, аскорбиночки в качестве антиоксиданта, электролитов для сердца, аминокислоты, витамины, седативные. Натуральный экзамен устроил мне попович, но… там, где он учился, я преподавал. На любое его «а почему?» у меня был убийственный аргумент, причем не на уровне фельдшера-капельника, а на клеточном и молекулярном. Как там писал поэт: из прокапанных мною можно составить город? Вот и я об этом. Плавали, знаем.
Без лишней самоуверенности – знаю я побольше нынешних наркологов. Дозировать информацию приходится. Конечно, с зубрами типа Довженко я и рядом не стоял, тот харизмой брал, но так, на среднем уровне – любого уделаю. Кстати, по поводу Александра Романовича – метод еще не получил огласки. Года через три вроде признают. Вот смеху было бы, покусись я на самый разрекламированный способ лечения отечественной наркологии. Но гипноз у меня никогда сильным местом не был, да и не очень я метод Довженко люблю. Баловство, если брать большие сроки.
Пока мы обсуждали стратегию детоксикации, и Балашиха промелькнула за окном. В животе неприятно забурчало. Конечно, в тюрьме сейчас ужин, макароны дают. А у курсантов – обед. К хорошему организм быстро привыкает, и если его каждый день кормить, даже и не очень качественной пищей, но три раза и в одно и то же время, то потом он начинает бунтовать, не получив дозу. У меня даже возникла мысль остановиться и купить что-нибудь, но потом я подумал, что у Бори в холодильнике «Розенлев» должно храниться немало вкусняшек, которыми он поделится. Можно и потерпеть, через каких-то полчаса на месте будем.
Крестовоздвиженский, убедившись в моей компетентности, других тем не затрагивал, уселся поудобнее, вытянул ноги и закрыл глаза. А если начальник так делает, значит, и подчиненному тоже можно – солдат спит, служба идет… Шоссе Энтузиастов я уже видел неоднократно, ничего интереснее, чем легкая дрема, не наблюдается.
Приехали на Кутузовский, нагрузились необходимым и пошли. Доктор молодец, нос не воротит, помог донести барахло до квартиры. Звоним. Странное дело, открыл не Буряце, а какая-то смутно знакомая женщина. Спросила, кто мы, и впустила. Лет сорока, наверное. Артистка, может, или певица, кто их знает, Галиных подруг. Их возле нее немало вилось всегда. А для меня факт, что кто-то в кино снимался, вовсе не повод запоминать человека. Поработала швейцаром – и ладно.
Что-то я несколько агрессивно настроен. К чему бы это? Ситуация привычная, пациентка знакома. Доктор со мной, если что – поддержит. Наверное, попович всё же немного раздражает. Интересно, а первый отдел ему мозг долго выгрызал при трудоустройстве? Или папа Варфоломей уже не духовного сословия был?
Не о том думаю. Надо о работе, о клиентке, а мне в голову только генеалогия коллеги лезет. Может, его дедушка был пламенный революционер, а имя сыну дал в честь соратника по эксам и боевому девятьсот пятому.
– Сюда, пожалуйста, – позвала нас встречающая. Усталый голос, достало ее, наверное, а не откажешь принцессе, будешь терпеть до упора.
Галя лежала в той же комнате, что и в прошлый раз. Да уж, запой редко кого красит. На вид ей сейчас – кабы не больше, чем папе. Дышит тяжело, кожа землистая, в уголке рта и на подбородке плохо вытертые следы рвоты. Пыталась поесть, а не пустило. И запашок… на магазин «Золотое яблоко» ни разу не похож.
– Галина Леонидовна! – позвал я.
Она приоткрыла левый глаз и прохрипела:
– Андрюша… приехал… спасай меня, дуру…
– Сейчас, Галина Леонидовна, всё будет хорошо, надо немного потер… – вступил Крестовоздвиженский, подходя к ней с тонометром.
– Ты кто? – крякнула принцесса. – Пошел на хер отсюда… меня Андрюша полечит…
– Нельзя так, – влез я. – Мы люди подневольные, начальство потом накажет. А Анатолий Варфоломеевич – мой коллега и очень хороший врач. Я без него работать не буду.
– Ладно, сиди, – смилостивилась Галя. – Дай рот смочить, высохло всё…
Не успел я поискать глазами воду, как рядом возникла дамочка-помощница, держа в одной руке кружку, а в другой – бутылку газировки.
– Вот, Галочка, холодного нарзанчика, сразу легче станет, – забубнила она, наливая минералку.
– Отставить! – сказал я. Брежнева болезненно поморщилась. Продолжил потише: – Теплой кипяченой, во рту пополоскать, она глотнуть сейчас не сможет всё равно.
Процесс пошел. Померил давление, температуру даже, на всякий случай. Для такого очень вполне сносно. Тридцать семь градусов ровно, сто сорок пять на девяносто миллиметров ртути. Начали инфузию. Теперь только сиди и жди, да меняй флаконы. Ну, и скорость вливания регулировать. А то зальешь слишком быстро – усвоиться не успеет, медленно – опять толку никакого.
Доктор сидел в уголочке, думал о чем-то своем. Только морщился слегка время от времени. Да, тяжкий дух от наследницы. Аж глаза щиплет. Как я этот момент из памяти выпустил. Тоже мне, специалист. Да с этого начинать надо было!
– Будьте добры, принесите таз с теплой водой и два полотенца, – попросил я помощницу.
Ага, сообразила, и бельишко прихватила переодеться. Что ж ты раньше подруге организм не протерла?
– Галина Леонидовна, вы извините, давайте мы вас оботрем немного, – позвал я задремавшую Брежневу.
– А? – встрепенулась она. – Что, воняет от меня? Как от свиньи, наверное. Извините. Не подумала.
Дамочка быстренько раздела Галю. Ночнушку только пришлось срезать, но слегка ожившая принцесса заявила, что ничего страшного, она и в трусах под простынкой полежит, а потом оденется.
После водных процедур стало и вовсе хорошо. Правда, на Брежневу напала плаксивость. И жалко ей было не себя, как это обычно случается, а Борю. Оказывается, Буряце недавно приняли. Обвиняют не то в убийстве актрисы Зои Федоровой, не то в краже бриллиантов у циркачки Бугримовой. И дело не у МВД, а у чекистов – хрен отмажешь через мужа.
Рассказ был бестолковый и сбивчивый. Я даже подумал, что фонтан красноречия надо бы немного прикрутить, и уже перемигивался с Крестовоздвиженским на предмет седативных препаратов. Что бы такого жахнуть, чтобы она и успокоилась, и не пришлось бы потом таскать тело на себе в туалет?
– Будьте добры, сделайте нам чай и перекусить что-нибудь, – попросил я помощницу, так и остающуюся безымянной. Надо хоть узнать, как к ней обращаться, а то невежливо получается.
Она кивнула и встала. Тут загремел замок входной двери, в квартиру зашло, судя по топоту, сразу несколько человек.
Мы вышли в коридор – нам навстречу двигалась толпа коротко стриженных мужчин.
– Ага, вот вы где, – вперед выдвинулся крепыш лет тридцати. Светло-серые брюки, голубая рубашка с короткими рукавами. – А то сказали, что медики в квартиру зашли. Я – следователь следственного управления КГБ СССР Литвинов.
Перед моим носом быстро раскрыли удостоверение, закрыли.
– Мы здесь для проведения обыска…
– Ах вы ж суки! – закричала Галя из комнаты. – Убью, твари!
Я, опешив, оглянулся. Дочка Брежнева вскочила с кровати, вырвав капельницу из руки и поперла на следака как была, в одних трусах.

Глава 10

Отчета про поездку к Гале у меня потребовали. Не сразу, дали сначала дотянуть лямку сборов до конца, а потом вызвали.
Армейка, естественно, крови слегка попила, но не сказать, чтобы много. Какие-то мелкие дрязги, учебные тревоги, полевой госпиталь развернули-свернули. Случаи во время службы потому и запоминаются, что происходит это на фоне ежедневной тоскливой рутины. Там всё за тебя решили уже – построили, приказали. Кончилась – и слава богу.
А вот Юрий Геннадьевич обрадовался. Позвонил, будто откуда-то смотрел, когда я зайду в квартиру. Только я взял трубку, он тут же спросил:
– Приехал? – и не дожидаясь ответа, добавил: – Наконец-то. Сиди дома, перезвоню, – и исчез из эфира.
И что мне теперь, в магазин не сходить? В холодильнике пачка сливочного масла, кусок засохшего сыра и маленький огрызок заветрившейся колбасы, который я с сожалением выбросил в мусорку. Еще в морозилке нашелся суповой набор. Ладно, поставим бульончик. Три вяловатые картофелины с укором смотрели на меня из ящика для овощей. В следующий раз я такой ошибки не совершу. Сначала – поесть, потом – отвечать на звонки.
Неплохой, кстати, супчик получился. Долго я кости не варил, полтора часа на медленном огне – и хватит. Картошка, горсть вермишели – зато горячий. Потертый сыр добавил еще, вообще прекрасно получилось. И с лавровым листом. Эта штука, как пачка соды – одну купил, и на всю жизнь хватает.
Всё переделал. И пыль протер, и посуду помыл. Под звук тихой камерной музыки. Альбом Led Zeppelin «Physical Graffiti». Очень люблю его, потому особо удачные песни включаю погромче. Наверное, чтобы Оксана Гавриловна тоже могла услышать. Я подозреваю, что она ценитель прекрасного и слайд-гитара в «In my time of dying» ей очень по душе. Говорил же – от восторга начала по трубам стучать, просит погромче включить.
Но тут потеху прервал звонок. Ну да, Юрий Геннадьевич объявился. Только чтобы сказать, что за мной заедут в шесть вечера. Вот же гады! Я тут давлюсь супом из топора, а они такие – встретимся через три часа. Нехорошие люди.
На этот раз обошлось без vip-транспорта. Болотно-зеленый «Москвич-412» отвез мою грешную душу в Троице-Лыково. И сейчас, и через сорок лет простым смертным ход сюда заказан. Можно только с другой стороны реки посмотреть, с пляжа в Серебряном Бору. Он и в этом времени там есть, но не нудистский. Я подумал о том, как весело было бы, выйди Михаил Андреевич на бережок, а на противоположном – голые бабы с такими же раздетыми мужиками в волейбол играют и предаются всяким непотребствам. Юрий Геннадьевич узрел мою улыбочку и спросил:
– Что-то веселое увидел?
– Да нет, это я от волнения, наверное.
Дачка у главного идеолога ни разу не аскетичная. Кроме основного здания еще несколько служебных. Красивый дом. И чего он Касьянову не понравился? Как по мне, жить в таком можно без урона собственной гордости кому угодно. И бывшему казнокраду в том числе.
Суслов сидел в беседке и листал какие-то бумаги. Кивнул на мое приветствие и снова погрузился в несомненно важные дела. Минут через пять только поднял голову и спросил:
– Что там у вас с Галиной Леонидовной произошло?
И рука вновь к карандашу потянулась, занят, мол. Дядя, меня на такой дешевый понт не возьмешь. Твой помощник названивал, будто влюбленный подросток девочке, которая ему пообещала дать первый раз в жизни. Потом в этом шедевре отечественного автопрома мчался через полгорода как на пожар. И вы, Михаил Андреевич, показываете, что такому занятому человеку не до меня?
– Поехали, полечили. Была расстроена арестом… Буряце.
– Поменьше бы любовников своих за собой таскала, – проворчал он. Без пиетета, кстати. Но и презрения никакого. Вроде как о непутевой родственнице беспокоится. – Говорят, голая на следователя бросилась? И почему она раздета была?
– Не совсем голая… Кое-что из одежды на ней присутствовало…
Я вспомнил, как Галя летела на следака, потрясая могучей грудью. Чекист, конечно, знал, кто это, а потому никаких силовых задержаний и борьбы в партере. Выставил папку перед собой, лицо закрывал, а мы с Крестовоздвиженским с двух сторон повисли на ее руках и уговаривали пойти закончить процедуру. Не сразу, но удалось. Даже когда немного утихомирилась, принцесса никакого стеснения не показала. Спокойно надела какую-то рубаху и легла на свое место.
Я вспомнил, во время экскурсии в Спасское-Лутовиново нам рассказывали о маме писателя Тургенева. Дама она была властная и требовала от окружающих беспрекословного подчинения. Как-то к ней приехал мелкий чиновник. В это время Варвара Петровна принимала ванну и позвала посетителя. Тот зашел, отворачиваясь, дабы не смущать женщину. Но помещица сказала: «Ты что же думаешь, я тебя человеком считаю? Давай свои бумажки и пошел вон отсюда». Я такого понять не могу. А принцесса, похоже, очень даже.
Нас больше не беспокоили, что-то искали в других комнатах. И выпустили нас до окончания мероприятия, в нарушение всех правил. Мы вышли, сели в салон нашего «рафика» и одновременно заржали. Да уж, развидеть эту картину сложно. Хотя мы с поповичем оказались в положении того парня из древнегреческого барбершопа, который никому не мог рассказать новость об ослиных ушах царя Мидаса.
– И чем закончилось? – уже не скрывал своего любопытства Суслов.
– Да ничем. Успокоилась, ругалась только на следователя, утверждала, что Буряце невиновен… – я замялся, говорить или нет, но продолжил: – Обещала уже завтра с папой все вопросы решить, а со следаков погоны сорвать.
Мне показалось, или Михал Андреич довольно улыбнулся? Но это было буквально долю секунды. А потом то же самое лицо без эмоций.
– Это очень, очень хорошо.
– Чем же? – удивился я. А потом догнал. Тут бы мне промолчать, но язык жил своей жизнью: – Вы специально стравливаете Брежнева с Андроповым?
– Я?! – Суслов развел руками. – Это я занимаюсь организацией кражи бриллиантовой броши Людовика XV? Это я препятствую расследованию? Андрей, эти люди топят сами себя. Уже на поверхности никого нет – идут пузыри.
И сразу, без перехода, Михаил Андреевич продолжил совсем о другом:
– Относительно вашей записки об одноразовых шприцах. Пока это нецелесообразно.
Я слегка так выпал в осадок от резкого перехода. Где шприцы и где «тонущая» Брежнева? Зачем Суслов руками Андропова топит даже не дочь, а генсека? У него что-то есть на председателя КГБ тоже? Я почесал в затылке, с трудом, но переключился.
– Михаил Андреевич, нам угрожает натуральная эпидемия болезни, передающейся через кровь! – не выдержал я. – Лекарства нет! Люди будут пачками умирать. В том числе и дети. Опасность реальна!
– Всё я понимаю, – как от мухи, отмахнулся Суслов. – Денег на это нет. Завод надо строить с нуля. Закупать формы, упаковку – всё. Ситуация с финансами сейчас не такая, чтобы на это быстро найти нужные средства. Возможно, в следующем году. Не знаю пока.
Он сказал это, и я понял – взывать к здравому смыслу не получится. Разговор закончен. Типа, он и так пошел мне навстречу, изучил вопрос. Какие же вы твари! Слов нет, чтобы вас правильно назвать! На танки с истребителями у вас средства есть. Негров кормить – да сколько угодно. В сраные компартии бабло закачивать безвозвратно и без толку – никогда не кончаются. А на трехкопеечный завод не нашлось.
– Пойдемте, Михаил Андреевич, я вас посмотрю. Кашля не было в последнее время?

* * *

На «скорую» вернулся и сразу влился в работу, будто и не было этого перерыва. Да, тут таких загонов, как на простой подстанции, нет. Не кричит диспетчер в эфир: «Бригады, кто освободился, на станцию не возвращайтесь, много вызовов!» Зато как поедешь – считай, в болоте утонул. Давление сто раз измерь, о самочувствии доктор поминутно спрашивает, а давайте вот еще таблеточку выпьем, сейчас укольчик сделаем, потерпите, пожалуйста. Ой, голова до сих пор болит? Проедем в стационар.
Нет, встречался и натуральный экшен. Поехали на вызов «потерял сознание». Какие-то деятели из Моссовета, что ли. Не поинтересовался. Приезжаем. Обычная такая номенклатурная квартира, высокие потолки, сталинка, мебель из карельской березы и паркет, пропитанный мастикой насквозь.
Встречает дама, лет пятидесяти, даже с хвостиком, прическа «Катя Фурцева, зрелые годы», на лице бесконечная тоска из-за того, что приходится общаться с такими вот.
– Сколько вас можно ждать? – голосом, которым объявляют приговоры изменникам родины, спросила она. – Вы что, из Мытищ ехали?
Я невольно посмотрел на часы. Мне за докторской спиной можно. Семь минут с момента получения вызова. Из Мытищ за это время даже баллистическая ракета не долетит. Но мы все терпеливые, молчим, не огрызаемся.
– Здравствуйте. Разрешите пройти, – вежливо напомнил о нас Геворкян.
– Идите уже, – презрительно процедила хозяйка. – Без вас справились. В дальней спальне.
Интересно, это у нее кровь на лацкане, или что-то другое? Замыть бы холодной водой, а то потом не отстирать. Но кто ж ей, такой недоступной, об этом скажет? Я бодро пошел за доктором и фельдшером Валентином Ильичом, который, впрочем, разрешил вне вызовов называть себя просто Валей. Классный мужик, кстати, оказался. Начинал на линии, как и я.
– Вот! – ткнула пальцем дамочка. – Пётр потерял сознание, у него эпилепсия. Я его спасла! Разжала ему рот и восстановила дыхание!
Ой, да тут у нас классический пример деятельного дурака. Извините, дуры. Парень выглядит так, будто недавно съел сырого христианского младенца. Сколько же зубов там потеряно? Ага, вот и ложка валяется с окровавленным черенком. А парень не очень хороший, явно в сумерках еще. Это когда после припадка пациент не совсем соображает, где он и что. Вот и Петя вскочил с кровати, оттолкнул Геворкяна и бросился к шкафу, что-то искать.
А мамаша начала демонстрировать недюжинные познания в неврологии.
– Вот видите! Это с ним из-за того, что воздуха не хватало! Если бы я зубы не разжала, он бы умер!
Хотелось просветить ее, что без ее участия у паренька зубы остались бы целыми. Но давно известно, что номенклатурные работники и члены их семей лучше всех разбираются в любых областях знаний. Но я промолчал. Тем более что у Пети начался повторный припадок. Студенческий такой, учебный. С тоническими и клоническими судорогами, прикушенным языком и попытками пробить пол головой.
Мы с Валентином бросились придерживать его, а хозяйка попробовала прорваться с очередной ложкой. Хотя тут единственное, что стоит делать – держать голову, дабы не разбил. В большинстве случаев всё проходит само. К сожалению, всякие противосудорожные таблетки не гарантируют стопроцентной профилактики. А у нас, значит, серия. Прямое показание к госпитализации. Потому что может перейти в эпистатус, а с этим состоянием и реанимационное отделение не всегда справляется.
– Диазепам? – для порядка спросил я. И так понятно, что колоть. Выбор противосудорожных средств на любой «скорой», даже на этой, ограничен.
– Два кубика в мышцу, – подтвердил доктор. – Срочная госпитализация. Вы поедете с ним? – спросил он хозяйку.
– Да, конечно… – из дамочки будто вмиг вынули какой-то стержень, и рядом с нами стояла стареющая растерянная женщина с глупой прической, совершенно не подходящей к ее полноватому лицу, и в мешковатом костюме, который старил ее еще больше. – Сейчас, подождите, только вещи соберу…
Мы уже погрузили притихшего парня на носилки, когда она закончила собирать футболки с трусами.
– Давайте переоденем его, – предложил Геворкян, показывая взглядом на мокрый пах пациента.
Она засуетилась, будто не зная, что делать, и Валентин Ильич забрал у нее трусы, которые она не знала куда деть, и мы в четыре руки сменили Петино белье на чистое.
– Спасибо, – сухо сказала женщина.
– Вы переоденьтесь, у вас кровь на одежде, – заметил я перед тем, как мы схватили носилки.

* * *

На обратном пути из больницы на станцию у нас с Валентином зашел разговор о любителях вызывать себе «скорую» каждый день. Есть такая категория населения. У детских бригад это мамочки с делегированным синдромом Мюнхгаузена, выдумывающие своим чадам разные болезни. А у взрослых, как правило, это дамы в возрасте, страдающие от недостатка общения и любящие всякие медицинские манипуляции. Вот про такую больную и вспомнил мой коллега.
– Вызывала эта тетка нас по расписанию: вот буквально утром в десять и вечером в шесть. Без выходных. Симулировала в основном боли в сердце и давление. Достала абсолютно всех. Диспетчеры уже и адрес не называли, говорили фамилию – и в путь.
– Ага, у нас астматик такой был, – вспомнил Авис Акопович. – Вены реланиумом пожгли, колоть некуда, реанимационную бригаду к нему посылали.
– Так вот, заступили мы на смену, подходит наша очередь, диспетчер кричит: «Табанова!» А что делать? Не повезло. Если утренний вызов попался, то и вечерний твой. Повтор же. Приезжаем. Она лежит, охает. Умираю, сердце болит, срочно делайте укол. Очень любила эта тетенька дибазол с папаверином, пять на два. И ведь если не сделаешь инъекцию, не отстанет. Ну, я набираю, доктор говорит: «Подставляйте ягодицу». Она всегда ложилась на живот и спускала панталоны чуть не до колен. Я подхожу, думаю, надо найти куда колоть, задница у нее хоть и обширная, одному не обхватить, а места живого нет. Одни шишки и рубцы. Вдруг смотрю, а у нее на всю ширину жопы зеленкой аккуратно выведено: «Привет». С двумя восклицательными знаками. И стрелочка к маленькой мишени, мол, колоть здесь. До нас кто-то постарался.
Геворкян начал хрюкать первым. Вторым заржал я, и только после этого присоединился водитель.
– Вот и мы с доктором так, – продолжил Валентин. – Кое-как сделали инъекцию, и на выход. Я даже вытирать не стал, сил не было смех сдерживать.
– Предыдущая смена шалила? – спросил Геворкян.
– Да, там у доктора день рождения был, выпили чаю лишнюю кружку, вот и решил повеселиться. Но самое главное, что начальству никто не продал. Хотя что ему было бы? Выговор, да и то – вряд ли.
– Да, у городских с этим проще, – вздохнул доктор.
Зато у вас пансионат, премия и очередь на жилье короче, чем у меня в гастрономе за сливочным маслом. И заказы по пятницам – собственный магазин открывать можно. За это можно и пожертвовать шансом заниматься бодиартом на задницах пациентов.

* * *

Как начинается воскресный день у работника скорой помощи? Правильно, со звонка бывшей.
Прямо с утра восемнадцатого июня мне позвонила Томилина. Привет, как дела, трали-вали. А я на смене, думаю, надо звякнуть. А ты куда пропал?
Последний вопрос поставил меня в тупик.
– Вообще звонил. Но твой папа вежливо так отшил.
– Ну он погорячился, – заторопилась Лена. – Родители переживают сильно, так что…
– Ясно. Был на военных сборах. Только вернулся.
– Ой, какой ты молодец! Это надо отметить. Давай куда-нибудь сходим?
И что отвечать? Между нами все порвато и тропинка затоптата? Как-то неудобно. Да и не затоптата тропинка. Я бы с удовольствием увиделся с Леной. Конечно, без ее матримониальных закидонов.
– Давай я определюсь со своими планами, – решил взять паузу. – И тебе наберу. Мне еще кота забирать у знакомых.
– А почему ты не отдал Кузьму мне?!
На меня обрушился шквал эмоций, который кончился закономерным вопросом:
– А ну-ка скажи как на духу! Кто сейчас с Кузьмой?
Опустим же занавес жалости над этой сценой ревности.

* * *

Что я собирался сделать? Поехать, забрать котейку, пока этот гад не забыл меня окончательно. А то он у меня как бедный родственник, по знакомым шастает. Не дело это, тонкая душевная организация животного даст сбой. И зачем мне кот-неврастеник? Или шизофреник? Хотя, может, он уже? С призрачными существами сражается, эмоционально неадекватен, разговаривать не хочет, часто прислушивается к чему-то. Не иначе кошачьи псевдогаллюцинаторные голоса что-то ему вещают. Решено, начну кормить его нейролептиками. Он выздоровеет, и мы будем вести долгие беседы на всякие умные темы. Научу его писать, и Кузьма станет моим секретарем. Сейчас заеду в кулинарию, куплю Ане тортик в благодарность за заботу о моем товарище, ну, и в гастроном, какой-нибудь рыбки – задобрить будущего ценного сотрудника.
Конечно же Аня ждала. Я помню про любовь к незваным гостям. Кстати, недавно представители татарской национальности обратились в ЦК КПСС с жалобой на дискриминацию в той самой поговорке. Центральный Комитет принял мудрое решение и изменил выражение, чтобы ликвидировать унизительные намеки. Теперь следует говорить, что незваный гость лучше татарина. Анекдот в стиле Миши Харченко. Скучаю, что ли? Вот так люди, считавшие передачу «Аншлаг» зрелищем для недалеких женщин предпенсионного возраста с железными коронками, лет через десять, выпив лишку, зачем-то находят ролик на ютьюбе и ностальгически ржут над рассказом о мясе кролика.
Встречен я был не на высшем уровне, но на достойном. То есть ради меня не готовился специальный ужин с кулинарными изысками в виде мяса по-французски и салата «Мимоза». Но и одета Аня была не в застиранный халат с прорехой в районе верхней трети бедра – коротенькое платьице, яркая помада… И на лице ее цвела довольная улыбка. Вроде как искренняя. Хорошая девчонка. Умница, красавица и без претензий. Что еще надо молодому человеку, занятому на трех работах и наукой в придачу? А встречаться время от времени с целью обсудить поэзию – так это для интеллекта очень даже полезно.
– Привет, проходи, – она приглашающе взмахнула рукой. – О, тортик, отлично! Сейчас чайник поставлю.
Как только дверь закрылась, я оказался в крайне неудобной ситуации. С одной стороны, очень приятно, когда такая замечательная девушка тебя обнимает, причем довольно активно, и целует в губы. А с другой – куда мне деть этот тортик? Бросить не могу, деть некуда, а ответные объятия из-за него получаются какими-то однорукими.
– Погоди, дай поставить, – сказал я, когда поцелуй прервался.
– Что, поймала я тебя? – засмеялась Аня. – Не думай, что это было случайно. Давай, мой руки, проходи.
– А ты… одна дома?
– Родители через час придут. Успеем чай попить, – засмеялась она.
Ну ясно, у нас тут вариации старинной игры «а не слишком ли быстро я бегу?». Что же, я не против поддержать.
– А где котейка?
– Да вот же, – показала она на раздавшуюся вширь рыжую морду.
– Да, тут придется много времени потратить на приведение в нормальную физическую кондицию. Он у тебя хоть перерыв на сон между приемами пищи делал?
– Не очень часто. В основном жрал и терроризировал соседскую болонку.
– Так мы сразу чай будем пить или чуть позже? – самым обольстительным голосом, на какой только был способен, спросил я.
Жаль, ответ я получить не успел. Кто-то в лучших традициях чекистов, описанных в запрещенной пока книге «Архипелаг Г» начал трезвонить в дверь и лупить в нее обувью. Тут же к сигналам оповещения добавился рев: «Анька, сука, открывай, я знаю, ты дома!!!»
– Тайный поклонник? – спросил я. Почему-то эта атака на жилище простой советской семьи не сильно меня встревожила.
– Явный, – ответила расстроенная Аня. – Бывший мой. Встречались, а потом выяснилось, что он алкоголик и руки распускает.
– Может, милицию вызвать?
– Он сам там служит. Ладно, сейчас попробую отговорить его.
– Давай я с ним…
– Не надо. Сама.
Аня подошла к двери и попыталась отговорить таинственного Жору от необдуманных поступков. С таким же успехом можно было просить дождь прекратить мочить прическу. Потому что наступил следующий этап штурма – выбивание двери. Автор вышеуказанного «Архипелага» утверждал, что двери в советских квартирах открываются внутрь вовсе не из соображений пожарной безопасности, а исключительно, чтобы облегчить опричникам проникновение в помещение.
Никаких сейфовых дверей с железными рамами сейчас в Советском Союзе население практически не знает. Хлипкая конструкция сдалась со второго удара, так что хозяйка только успела продиктовать адрес оператору службы «02». Тут замок сорвало, и я увидел здоровенного лба, выше меня на полголовы и с кулаками примерно раза в два больше моих. Мечта любой девушки, короче.
Увидев меня, Жора обрадовался не по-детски. Именно поэтому окрестности оповестил зов: «Так вот ты с кем блядки устраиваешь!!!» После этого началась финальная битва добра и нейтралитета. Да, с целью обездвижить противника я в самом начале совершенно неспортивно засадил ему с размаха в переднюю поверхность голени. Возможно, потом это место у него будет болеть, но в момент удара, в отличие от киношных преступников, он остался стоять на ногах. И даже не особо расстроился. Зато попытался ударить меня по лицу.
Спасало меня только то, что клиент был пьян в дымину, а потому движения его не соответствовали идеалам скорости и точности. Но он, как Илья Муромец в старинном анекдоте, бил по площадям. Учитывая ограниченность пространства, мне оставалось только уворачиваться и пытаться вывести противника из строя. К сожалению, моя попытка причинить ему критическое повреждение путем удара по тому месту, которое на латыни называется поэтически звучащим словом «скротум», провалилась, и вместо попадания по яйцам мой удар пришелся куда-то в бедро.
Не буду распыляться на подробности, но закончилось все клинчем и переводом борьбы в партер. Вот тут мне наконец-то повезло. У меня получилось стукнуть Жору лбом в лицо. Как ни странно, но его это почти успокоило. По крайней мере, он отстал от меня, скатился на пол и принялся лелеять разбитый нос и губы, по форме быстро начавшие напоминать таковые у накачанных гиалуронкой красавиц.
Тут и сказке конец. Потому что прибыла доблестная советская милиция, которая, если верить Маяковскому, меня бережет. Своего сослуживца они, кстати, совершенно неколлегиально скрутили и потащили в воронок. А меня, под причитания Ани, оставили. Ждать «скорую» и подписывать протокол.
Спрашивается, а зачем мне «скорая»? Из-за рассечения брови и кровавого потопа, который боевая подруга пыталась унять полотенцем. Как заживет, можно будет притворяться боксером. Нос еще поломать для полного сходства надо. Кстати, Аня по поводу моей слегка испорченной физиономии переживала гораздо больше, чем о вывернутом замке. А там всю дверь с косяком менять надо.
Окно кухни, выходящее во двор, по причине лета и нужды в проветривании помещения, было открыто настежь. Звук подъезжающего «рафика» я узнаю, наверное, и на смертном одре. И очень знакомый голос произнес:
– Вот и второй подъезд, Елена Александровна. Давайте быстрее, я потом анекдот расскажу. Кум вчера…

Глава 11

– Ну и рожа у тебя, Шарапов!
Крестовоздвиженский обошел меня по кругу, покачал головой.
– Бандитская пуля, – усмехнулся я, касаясь зашитого рассечения над бровью.
– А это что? Я же явно вижу следы дамских ноготков. Только не пытайся сказать, что это кошка.
Я промолчал. А чего говорить? Как Лена, увидев меня рядом с аппетитной, растрепанной девушкой, без слов вцепилась в мой организм ногтями, да так, что Аня с фельдшером оторвать не могли? Скучная проза жизни. Нет, ничего объяснять не буду.
– Снял бы я тебя с вызова за неподобающий внешний вид, – Анатолий Варфоломеевич тяжело вздохнул. – Да не могу, требуют именно Панова!
– У меня легкая рука, – дипломатично ответил я, упаковываясь в автомобиль кремлевских наркологов. – Я вам еще пригожусь.
И ведь так и оказалось. Прикатили мы опять на Кутузовский в цэковские дома. Может, тут постоянный пост открыть? Подброшу идею Чазову.
И снова нас ждала какая-то невнятная женщина – «домомучительница».
– Как хорошо, что вы приехали! – толстушка всплеснула руками, ухватили Крестовоздвиженского за халат, потащила в спальню. – Ведь умирает человек!
«Человек» не умирал, но страдал сильно. Мужчина лет тридцати ловил несуществующих мух и стряхивал что-то с себя, причем весьма активно. Бьюсь об заклад, он сможет позвонить другу, используя вместо телефонной трубки расческу, и прочитать текст с чистого листа бумаги.
– Делирий? – я достал манжетку тонометра, осторожно присел на кровать. Анатолий Варфоломеевич пристроился с другой стороны. Сначала надо клиента успокоить, «замерять».
У прикроватной тумбочки стояло несколько бутылок – и все с иностранными этикетками. Кальвадос, вино, пиво «Туборг». Неплохо так мужик намешал в себя. Еще немного, и «несколько» превратились бы в «довольно много». Но быстро сдался, до отечественных напитков еще не дошел. Судя по складу стеклотары, чуть больше недели пил.
– Игорю вообще пить нельзя! – причитала рядом женщина. – Как примет, сразу кошмары начинают сниться.
– Вас как зовут? – поинтересовался Крестовоздвиженский.
– Я Вера. Помогаю по хозяйству Андроповым.
Опа… Вот куда меня занесло. Судя по возрасту, на кровати лежит сынок будущего генсека. Или это уже не точно?
– Вы пока выйдите, мы займемся… пациентом, – доктор нацепил на руку мужчины манжетку, я измерил давление. Сто восемьдесят на сто десять. Нефигово так. Как бы этого Игоря инсульт не долбанул. Так, а что температура? Тридцать семь и шесть. Не норма, но терпимо для такой ситуации.
Тут, к счастью, некому было командовать, кто лечит, а кто не вмешивается. Вдвоем, если друг другу не мешать, всегда быстрее. Да и нашли мы с поповичем точки взаимопонимания, одним делом всё же занимались. Намешали раствор для начала процедуры, я нашел вену, и процесс пошел.
– Прокапаем и свезем в стационар от греха подальше, – резюмировал Крестовоздвиженский. – Пусть кунцевские еще понаблюдают. Последствия непредсказуемы…
– Ну что, может, магнию двадцаточку по вене? – предложил я Крестовоздвиженскому. – Иной раз прямо на игле выходят. И давление снизим немного.
– Давай, – кивнул доктор. – Только не очень быстро, потихонечку.
Анатолий Варфоломеевич ушел мыть руки от попавшей на кожу глюкозы, а я остался у постели контролировать инфузию. Сульфат магния, универсальное лекарство от множества болезней, я вводил быстро. Понятно, что волна жара изнутри нестерпимая, но ведь на то и расчет.
– Ох жарко баньку натопили! – подтверждая очевидное, воскликнул клиент и тут же, почти без паузы, добавил: – Что со мной? – Игорь внезапно открыл глаза, икнул. – Доктор? Горит всё внутри.
– Я не доктор, фельдшер, – белый халат не первый раз вводил пациентов в заблуждение. – А жар пройдет сейчас. Это все вы выпили?
Я кивнул на батарею бутылок у тумбочки.
– Плохо помню, – мужчина закрыл глаза, помассировал себя рукой в районе сердца.
– Болит?
– Болит.
– Сейчас закончим и в больницу вас отвезем.
– В наркологию опять? К Андрею Борисовичу?
С заведующим я уже успел шапочно познакомиться, но лишь пожал плечами.
– Как врач решит. Возможно, сначала в кардиологию.
– А знаете, почему я пью?
– Это не мое дело, – я принялся выставлять очередную порцию ампул. Меньше знаешь – крепче спишь. Но Игорю хотелось пообщаться, выговориться.
– Мы с отцом и матерью в пятьдесят шестом году жили в Будапеште, – Андропов закашлялся, дыхнул на меня мощным алкогольным амбре. – Папа работал послом, а я в школе учился. При посольстве. В октябре начались трудности с продуктами, местная госбезопасность арестовала каких-то протестующих студентов. И пошло, поехало. Начался бунт. Говорили, сразу двести тысяч человек вышли на митинг в столице. Пошли на штурм Дома Радио, казарм… Часть армии перешла на сторону бунтующих. С оружием. Хватали коммунистов, вешали за ноги напротив окон посольства. По всей столице баррикады, а мне пятнадцать лет, дурак дураком… Интересно же! Убежал с друзьями-венграми в город, а там… тормознула рядом машина, меня в четыре руки затянули в салон.
– Может, не надо это рассказывать постороннему человеку? – я взял пилку, начал открывать ампулы. Сейчас белочника усыпить надо, а то может так получиться, что очнулся он ненадолго. Да и возбуждение никуда не делось – слишком много шлака в организме накопилось. Надо звать Крестовоздвиженского – без его назначения самодеятельностью лучше не заниматься.
– Ты дальше слушай, – Андропов облизал губы, поднял вверх левую руку. Рукав рубашки сполз, обнажив кожу. Все предплечье было в черных полустертых точках. – Спрашивают, ты советский? А я как дурак отвечаю – советский! Привезли меня в какому-то зданию, завели в подвал. И давай бить. Сломали ребра, челюсть… Потом один, мордатый такой, закрутил сигарету и прижег руку. Остальным понравилось, тоже начали курить и тушиться об меня. Я вою, кручусь, а им смешно, тварям. И так двое суток. Пока не вошли наши войска в Будапешт. Меня спас спецназ во главе с Гейдаром Алиевым. Полуживого. Мать с отцом потом год выхаживали. Да вот видишь, так до конца и не выходили.
Алиевым? Вот это новость. Теперь понятно, как Гейдар сделал такую быструю карьеру и возглавил республику.

* * *

К моему удивлению, за Андропова-младшего никто отгулов мне не дал. Да и денег тоже не упало – Игорек про такие высокие материи не думал, а домохозяйка, видимо, не имела бюджета на подобные расходы. Пришлось идти к Дыбе, скандалить.
– На полставки тебя оформим в наркологию, – Екатерина Тимофеевна поразглядывала мой фирменный австрийский прикид – джинсы, рубашка-поло, бейсболка с козырьком назад. – У нас в таком виде приходить на работу не приветствуется. Где рубашка с галстуком? Где брюки? Или ты приказ о форме одежды на рабочем месте не подписывал?
– А я не на смену – только с Крестовоздвиженским вернулись от Андропова.
– От Андропова? – главврач подобралась, напряглась. – Давай подробности.
Ну я и дал. Расписал запой, сопутствующие болячки. Екатерина Тимофеевна все тщательно записала, приказала подать докладную. Но без имен и фамилий. Андропова записать, как «Пациент № 4».
Что делать, записал. Зато в кассе дали тридцать рублей за выезд. С какими-то хитрыми надбавками за секретность, сложность и прочее. Прямо тридцать серебреников.
И даже их пришлось отработать – уже на выходе Дыба меня снова поймала, притерла своей обширной грудью к стене кабинета:
– Андрей, у нас фельдшер не вышел по болезни в одной из бригад. Подменишь? На полсуток.
– Екатерина Тимофеевна, – взмолился я. – Да я никакой сейчас. Вызовите кого-нибудь другого.
– Вызывали, никого нет в городе. Сезон отпусков начался, – главврач тяжело вздохнула. – Выручи! С меня вкусный подарок.
Ну за вкусный подарок, – я опустил взгляд, увидел бритые ножки Дыбенко с приталенным халатиком выше коленок, – можно и потрудиться.
Определили меня в бригаду еще к одному старенькому доктору с певческой фамилией Газманов. Познакомились, обсудили совместную работу. Виктор Степанович сам подкашливал, в «рафике» лежала именная палочка с дарственной табличкой от коллег. В ЦКБ прямо богадельня скоропомощников или это такая сознательная политика? Мол, небожители доверяют пожилым врачам?
Доктором Виктор Степанович оказался отличным и по дороге даже разъяснил мне философию «парных случаев» у скоропомощников.
– Я специально изучал эту тему, – признался Газманов. – Много интересного нашел. Например, ты знаешь, что в 1900 году король Италии Умберто Первый зашел пообедать в один из ресторанов города Монза, где он был проездом? И что же ты думаешь? Там его встретил ресторатор – один в один двойник короля. И это еще не все. Выяснилось, что они родились в один день, их жены носили одинаковые имена, а даже кончина обоих впоследствии произошла в один день с разницей в несколько часов.
Доктор явно сел на любимого конька, поскакал на нем от Умберто к американскому Детройту, где недавно один и тот же ребенок дважды выпадал из окна четырнадцатого этажа на руки одному и тому же прохожему – некому Джозефу Фиглоку.
– Об этом даже «Комсомолка» писала! – назидательно поднял палец Газманов. – Запомни, Панов, снаряды падают в одну воронку и два раза, и три… Согласно математической статистике, вероятность повторения какого-либо события прямо пропорциональна времени, прошедшему с момента первого события.
На этой мудреной фразе водитель тормознул у подъезда цекашного дома из светлого кирпича. К другим мы и не ездим.
Вежливый мужчина-консьерж провел нас по чистому холлу к лифтам. Там мы полюбовались на себя в зеркалах и спустя пару минут были в большой, явно номенклатурной квартире.
Нас никто не встречал, консьерж путем ауканий провел нас в спальню, где на кровати лежала тучная седая женщина лет шестидесяти. Это она нас вызвала по телефону и сразу огорошила мощным кашлем, градусником с отметкой сорок и еще две десятых бонусом. Газманов начал слушать Анну Васильевну – так звали пациентку – и сразу нашел кучу сухих и влажных хрипов в легких. Он даже меня позвал и заставил приложить мембрану фонендоскопа. Да уж, мастерство не пропьешь. Как он разобрался в этой какофонии свиста, хрипа и бульканья? А он мне пальцем еще показывает – прислушайся, вот здесь явно крепитация слышна, ее просто на фоне сухих хрипов выделить надо. На всякий случай измерили давление. Девяносто на пятьдесят. Маловато, но не критично. Хотя руки у нее начали мерзнуть. Тут бы капельницу уже ставить, инфекционно-токсический шок в полушаге, но я не главный, а вперед лезть не буду. Потом, может, задам уточняющий вопрос аккуратно, чтобы коллега не подумал, что я пытаюсь показать себя шибко грамотным.
– Вполне возможно, двусторонняя пневмония. Надо срочно в больницу.
– Пневмония? – женщина удивилась, даже села в кровати, слегка побледнев. – Летом?
– Очень частая история, – покивал Газманов. – Переохладились где-нибудь, искупались в холодной водичке и вот, пожалуйста, бактерии внутри вас оживились, пошли в атаку на иммунитет.
– Я нигде не купалась.
– Может, холодного поели?
– Ну разве что мороженого, – Анна Васильевна закашлялась, мы терпеливо ждали. – Очень я люблю эскимо. Могу сразу несколько пачек съесть.
– Аккуратнее надо, – покачал головой доктор. – Так и к диабету можно приехать.
Газманов поинтересовался, чем лечилась женщина. Тут, конечно, тоже была выставка достижений народной медицины – отвар одуванчика, грудные сборы…
– Собирайтесь в больницу, – вздохнул Виктор Степанович. – Состояние серьезное – одуванчиком вы его не вылечите. Такая высокая температура – это только госпитализация.
Пока женщина переодевалась и собиралась, Газманов заполнил карточку. Уже на выходе Анна Васильевна попросилась в туалет. И тут мы дали маху. Пожалели, разрешили. А ведь я еще по своей «прошлой жизни» помню – просится пациент в сортир, не давай. Пусть терпит до больницы!
Женщина зашла в туалет, заперлась. И через минуту мы услышали шум сливаемой из бачка воды и последовавший почти сразу за ним ба-а-ам. Ломанулись стучать в дверь. Сначала нам не отвечали, потом Анна Васильевна тихим голосом сказала, что не может встать.
Помог нам консьерж. Мощным плечом выдавил дверь, и в шесть рук мы смогли переложить бледную пациентку на носилки. Слава богу, она не поранилась и ничего себе не сломала. Просто потеряла сознание на мгновение – давление низковато, резко встала, мозг оказался без питания. Да и интоксикация у любительницы эскимо немалая. Эх, надо было всё же намекнуть Виктору Степановичу на капалку. Да хоть преднизолона какого-нибудь уколоть.
– Теперь жди еще с воспалениями легких, – уже в машине, после того, как мы свезли женщину и поехали на новый вызов, Газманов дописал карточку пациентки, подмигнул мне. – Можем даже заключить пари.
И что бы вы думали? Действительно, последний наш вызов был к подростку. Опять температура, кашель. Этот, правда, для разнообразия, купался с друзьями. Пока доктор слушал его, паренек закашлялся и быстро вытер губы платком.
– Покажите, пожалуйста, – попросил я. Наверняка и кремлевская ветслужба называет своих пациентов на «вы».
Вперед выскочила мама пациента и выхватила из его руки платок, который тот вытаскивал из карманов. Сразу охнула и тут же начала делать вдох поглубже, наверное, чтобы выразить эмоции более тщательно. Я забрал у нее злосчастный клочок ткани и показал Виктору Степановичу. Можно дальше не слушать, и так всё ясно. Та самая классическая «ржавая» мокрота, которая, как мне казалось, осталась только в учебниках.
Ну тут тоже понятное дело – быстрые сборы, и в больницу. Родители за нами на служебной «Волге» поехали. Крутые.
Мы сдали парня и вышли на улицу. Газманов отошел в сторону и закурил. Я подошел к нему и спросил:
– Виктор Степанович, а вот та женщина с пневмонией, первый вызов, помните?
Он затянулся, закашлялся и кивнул. Что за дрянь он хоть курит? Воняет смесью старых носков и жженой резины.
– Там же инфекционно-токсический шок начинался, может, стоило капельницу поставить?
– Конечно, ты прав, – махнул он рукой, будто пытался отогнать мошку. – Влетит, может, за это. Но я ее очень хорошо знаю. Там вены глубокие и очень хрупкие. Ей катетеризировать крупную вену надо сразу. Но ты представь, сколько бы мы времени потеряли, напрасно провозившись с капельницей? А так доставили без шока, лечится. Всякое бывает, Андрей, надо очень тщательно продумывать все свои действия…
Блин, получается, он меня пожалел, не заставил в венах сто раз ковыряться?

* * *

– Панов, ко мне зайдите, – сухо сказала Дыба сразу после смены.
Кстати, насчет пневмонии разнос она устраивать не стала. Услышав фамилию пациентки, покивала только. Тоже знает, получается. И ведь не притормозила даже, гадюка, плывущей походкой, как в песне, прошествовала в свой кабинет.
– Слушаю, Екатерина Тимофеевна, – сообщил я, остановившись на пороге.
– Заходи, не бойся, – вдруг улыбнувшись, предложила она. – Дверь закрой. Запри. Там вон замок. Иначе дергать будут.
Ого, да у нас тут харассмент намечается? Дело стремное. Тут и уступать нельзя, и отказать надо помягче, чтобы не обидно было. Сказать, что я люблю пацанов? Не вариант, не поймут. Сослаться на лечение от венерического заболевания? Ага, очень продуктивная идея. Сам виноват, впрочем, не фиг было в декольте так откровенно заглядывать. Всё тебе баб мало, Андрей Николаевич.
Но дверь я запер, как и было сказано. А вдруг Екатерина Тимофеевна просто хочет, чтобы я ей укол внутримышечно сделал или поясницу помассировал? Мало ли какие проблемы могут быть у начальницы?
– Ну садись, Андрей, – всё шире и плотояднее улыбаясь, предложила Дыба. – Не стесняйся.
Она вытащила из ящика письменного стола коробку конфет, потом встала, открыла шкаф и выставила, потянувшись, две рюмки и бутылку коньяка. В процессе потягивания показала мне попку, талию, вполне стройные ноги. И все это под коротким халатиком.
– Наливай, не стесняйся.
Блин, судя по скорости развития событий, трахнуть меня она планирует минут через пять. Или даже раньше.
– Я за рулем, Екатерина Тимофеевна, – выдал я железобетонный отмаз. – Никак нельзя.
– Ну и ладно, а я выпью, – ничуть не расстроившись, сказала она и занялась самообслуживанием. Налила полную рюмку и выпила. Посуда, кстати, не коньячная, миллилитров семьдесят, не меньше. Надкусила конфету, пожевала немного и повторила.
Наверное, коньяк упал в голодный желудок, а половинка конфеты – так себе закуска. Глаза у Дыбы заблестели, она подошла ко мне и оперлась тылом о край стола. Юбка у нее при этом слегка задралась, нарушив тот самый приказ о форме одежды. Ибо мне было явлено чуть пухловатое, но всё же весьма привлекательно выглядящее бедро. Примерно до половины высоты. Вдобавок ко всему начальница решила принять соблазнительную позу, подняв обе руки, ибо у нее, наверное, вдруг что-то случилось с шеей. Естественно, блузка при этом натянулась на груди. Хм, у меня уже начали появляться мысли, что, может, не надо сопротивляться? Но как появились, так и исчезли.
– Помассируй мне шею, Андрей, – Дыба села в свое кресло. – Что-то затекла. Хондроз, что ли?
И естественно, пара пуговиц была расстегнута, чтобы я не помял блузку. Я чувствовал себя как последний дебил, когда начал разминать ей шею и плечи. А начальнице процесс нравился, она даже голову слегка откинула назад, и я увидел ее закрытые от наслаждения глаза.
– Как вы, Екатерина Тимофеевна? – спросил я как можно более отстраненным голосом. – Легче стало?
Ох, это я вовремя отступил буквально на шаг в сторону. Опасная штука, эти вращающиеся кресла. Даже не думал, что они уже имеются у отечественных руководителей среднего звена. Ибо рука Дыбы была нацелена именно туда, где секунду назад находился мой пах. Пора прекращать этот балаган. Ничем хорошим это не кончится.
– Я пойду, пожалуй, – сказал я, будто и не видел всех этих поползновений.
– Куда собрался? – шикнула начальница. – Мы еще даже не начинали!
Точно, бухать натощак – зло. Напрасно она так.
– У меня есть девушка, Екатерина Тимофеевна, у нас серьезные отношения, и мы собираемся пожениться.
– И что? Сотрется там, что ли? Давай, я же вижу, тебе хочется!
– Не хочу потерять уважение к вам.
– Да тебе здесь не работать! Что ты о себе возомнил?
Похоже, пьяную начальницу не особо волновала крайне неустойчивая связь между тем, что она сейчас кричала, и происходившим за минуту до этого.
– Нашли чем испугать. В любой момент, Екатерина Тимофеевна. Вспомните, я на это место не просился и не держусь.

* * *

Ехал я домой злой. И на себя, и на Дыбу. Надо было косить под дурачка, не заходить в кабинет. Поплелся, как бычок на мясокомбинате. А эта коза… Тоже мне, нашлась сексуальная террористка. Неужели она не боится, что я ее сдам в первый отдел или в партком жалобу напишу? Но она точно всё продумала. Уж кем-кем, а дурой Катя не была, просчитала до последнего миллиметра. Наверное, у меня на лбу написано, что жаловаться в вышестоящие органы я не пойду.
Проходя мимо почтового ящика, заглянул – что-то там белое мелькнуло сквозь дырочки. Так как рекламой нынче никто не балуется, то я вытащил бумажку. Может оказаться полезной. И точно, мне предлагалось прибыть в международный почтамт по адресу Варшавка, 37, ибо меня там ждало забугорное почтовое отправление. Поеду-ка я сейчас и домой заходить не буду. Спать особо не хотелось, а посылочку забрать – очень даже.
До уродского здания, построенного совсем недавно, к Олимпиаде, я решил ехать по Садовому. И не прогадал – движение тихое, размеренное, никто не мешает. В мое время даже в жестокие снегопады, когда ездят только сумасшедшие и всякие службы, и то гуще было. Минут двадцать на дорогу потратил. И еще примерно столько на поиски нужного окошка.
В итоге я оказался обладателем обернутой холстиной коробки, украшенной надписью с моим адресом и какими-то служебными пометками. Вскрыли ее при мне, причем не первый раз. Внутри лежали десять номеров того самого «Ланцета» и коротенькое письмо от Солка, в котором он выражал энтузиазм по поводу публикации, клинических исследований и прочего. А также лелеял надежду на скорую встречу в городе Цюрих в октябре на съезде гастроэнтерологов. Ибо, будучи хорошо знакомым с ребятами из оргкомитета, он обеспечил приглашения мне и Морозову.
Вот это здорово. Наконец-то я прогуляюсь по ленинским местам, посмотрю своими глазами, в каких нечеловеческих условиях был вынужден существовать на чужбине вождь мирового пролетариата. Стопка «Ланцетов» показалась мне не совсем ровной. Ага, вот в середине затесался другой журнальчик. Обложка немного аляповатая, не то что строгий вестник медицины. New York Review of Books, номер за 27 сентября семьдесят девятого. Целый доллар стоит. И записочка от Джонаса, мол, твой соотечественник интересно пишет. Нет, ну что значит иностранец. Он ведь по доброте душевной даже не подумал, что это подстава. Проверяй посылочку тщательнее, сейчас вместо нее я получил бы беседу с чекистами. Ибо Бродский у нас вроде как числится антисоветчиком, хоть и не злостным.
Мне творчество будущего нобелевского лауреата нравилось не очень, казалось занудным и тяжеловесным. Но зато я знаю одного человека, который вот это эссе «Less than one» почитает с удовольствием. Так что дома я первым делом позвонил Морозову, порадовал наличием приглашения, а потом набрал Аню. Ведь надо отчитаться о процессе заживления раны. И журнальчик презентовать.
А вот третий звоночек я совершил абсолютно для себя неожиданно. Видать, душа просила.
– Здравствуйте, Анна Игнатьевна. Андрей Панов беспокоит. Елизавета дома?

Глава 12

Лиза была дома. И трубочку взяла.
– Привет, куда пропала?
– Ой, как здорово, что ты позвонил! Вот только сегодня вспоминала о тебе. Надо бы увидеться, ты же не против? А как там Кузьма? Вырос, наверное?
– Давай встретимся, – влез я в этот бесконечный перечень вопросов, когда Шишкиной пришлось остановиться для вдоха. – Можно даже сегодня.
– Андрюша, я бы с радостью, но устала как собака. На практике этой – в туалет, извини, сходить некогда. Домой прихожу поспать и переодеться. Может, на выходных? Давай созвонимся ближе к субботе. Не обижайся только, ладно? Правда, я очень соскучилась, – добавила она шепотом.
Срочно дайте мне носовой платок, а лучше два! Буду интенсивно плакать. Может, даже рыдать. Для справочки: нагрузка на ставку врача в учреждениях четвертого управления – аж целых шесть пациентов. Конечно, тут в сортир нет времени сходить. Это в обычных больницах докторишки-бездельники обслуживают на ставку всего двадцать четыре койки. А если кто в отпуск пошел – так и чужих больных получи за символическую доплату. Ясен перец, эти целыми днями от безделья чаи гоняют и кроссворды решают. А практиканту после пятого курса в Кремлевке дают парочку хроников, у которых надо только дневники писать раз в несколько дней.
Что-то не то с этим разговором. Или мне показалось? Может, это для мамы спектакль был? Анна Игнатьевна ведь точно слушала, более чем уверен. Но настроение как-то подупало. Процентов на пять, не больше, от исходного, но всё же. Ладно, позвоним Елене Александровне. Может, ее величество испытывает муки раскаяния за разбойное нападение?
Трубку взяла сама Томилина. Наверное, папа на работе был.
– Привет, чем занимаешься? – начал я светскую беседу. Попытался дать понять, что не в обиде.
– Посылаю тебя в жопу, скотина! – рыкнула она, и наш разговор прервался. Наверное, какие-то повреждения на линии, не иначе.
И ладно. Мне будет не хватать тебя, Лена. Даже несмотря на твои усилия по заключению брака между нами. По крайней мере, у тебя хватило ума не идти на тупой шантаж с беременностью. А лицо заживет, это не страшно. А сейчас, как пелось в одной песне, пора спать. На сон грядущий я всё же открыл американский журнальчик. Почитаем пасквиль на советскую действительность.
Удивительно, но история маленького Иосифа меня захватила. Может, я это эссе не читал? Или русский перевод был таким неудачным? По крайней мере, я добил его почти до конца и сдался только на описании советских радио- и телепередач. Вот в точку попал, гад, особенно про журчащую музыку, у которой не было автора и творимую самим усилителем. На этом месте утомленный интеллектуальной нагрузкой мозг сдался, и я совершенно бесстыдным образом задрых, не воздав почестей произведению.
Вот чем плох длительный дневной сон – потом чувствуешь себя как с похмелья. Я проснулся, на улице почти темно. И фиг его знает, вечер это, ночь или утро. Кузьма гипнотизировал меня, сидя у самого моего лица и посылая телепатические сигналы о необходимости покормить животное. Навык у него еще плохо развит, вот и приходится подбираться поближе к объекту воздействия.
Забренчал дверной звонок. Интересно, кого это принесло? Пилипчук соскучилась по музыке? Или я залил соседей на нижнем этаже? Вот последнего не хотелось бы.
Не угадал. Это к нам незваные гости пришли, которые, как известно, с недавнего времени лучше татарина.
– Здравствуй, – сказала Аня. – Не выгонишь? Я тут с девчонками неподалеку гуляла и решила зайти, смотрю, машина у подъезда, значит, дома.
Ага, совершенно случайно рядом проходила. Я почти поверил. Да тут на одну прическу и боевой раскрас не меньше двух часов потрачено. Но выглядит моя гостья эффектно – и платье легкое подчеркивает изгибы фигуры, и то, что просвечивает сквозь ткань, будоражит воображение. Такую грудь прятать от человечества – вообще страшный грех. Но девушка, судя по декольте, почти праведница. Вроде все в пределах социалистической морали, но вот при малейшем движении эдакое волнующее колыхание… И сумочка в тон платью. В отсутствии вкуса Аню упрекнуть трудно. Мне так точно нравится.
– Проходи, раз решила посетить меня.
– А ты почему взъерошенный такой? – спросила Аня. – Расческу потерял?
– Спал после дежурства. Только проснулся. Умыться успел, а привести в порядок волосы – уже нет.
– Я руки помою? – задала риторический вопрос Аня. – Чаем угощать будешь?
Эй, чего командуешь? Впрочем, чайник я поставил. А то невежливо как-то: девушка пришла, якобы случайно проходя мимо, не в койку же ее сразу тащить.
– Я на кухне, кота кормлю! – крикнул я, когда хлопнула дверь ванной.
– Ага, этот процесс может быть бесконечным, – улыбнулась Аня, глядя на урчащего от удовольствия Кузьму, с чавканьем поглощающего мойву.
– Тебе сахар нужен?
– Белая смерть. Но если чай грузинский, то да. Не томи уже, давай журнальчик, – попросила моя гостья. – Сил нет терпеть!
– Да там текст небольшой, я просмотрел днем. Сейчас, – и я пошел в спальню.
– Ты читаешь на английском? – крикнула мне вслед Аня.
– А как же. Я разносторонне развит, – заявил я. – Вот, слушай: «Бай диспэа, ол атемпс ту ресурект зы паст лайк зы эфорт…»
– Кто-нибудь говорил, что у тебя ужасное произношение? – спросила Аня тоном надменной училки, которую судьба забросила инспектировать ПТУ для умственно отсталых.
– Нет, но я и так знаю, – ответил я. – У нас была обычная школа в провинции и учителей иностранного постоянно не хватало. В какой-то момент нам преподавала язык географичка. Так что я – талантливый самоучка. А ты?
– А я постигала науки с углубленным английским и французским. Родилась, как говорится, с серебряной ложкой во рту. Папа с мамой души не чают в родной кровинушке и вообще. Поэтому словарь под редакцией Владимира Карловича Мюллера у меня есть, но я им практически не пользуюсь.
– Стоп, а как ты стала учиться на литературоведа?
– Если дедушка учился вместе с Пименовым, то судьба твоя – литинститут.
– Это кто? Я ужасно однобоко образован, извини.
– Наш ректор. Очень интересный дедуля.
– Не читал.
– Никто не читал. Какие-то театральные мемуары написал сто лет назад.
– А потом, после института?
– Даже не думала, – легкомысленно махнула рукой Аня. – Устроят в какое-нибудь издательство, лучше международное, «Прогресс», к примеру. Или «Мир». Буду ходить туда и что-то делать. Рано еще об этом думать. Но ты лучше удовлетвори мое женское любопытство. Кто была эта фурия, которая пыталась поцарапать тебя до смерти? Бывшая, да?
– Она самая, – вздохнул я. – Не знаю, что на нее нашло. Обычно она спокойная и даже тихая. Это влияние Меркурия. Или Марса.
– Меркурий во втором доме… луна ушла… Я тоже люблю эту книгу, – вдруг очень серьезно сказала Аня. – Какие у тебя планы на сегодня?
– Пока никаких, – признался я. – Не думал об этом.
Тут как назло зазвонил телефон и прервал мои мысли о том, как лучше провести этот летний вечер. Сначала я подумал, что ошиблись номером, потому что какая-то девушка попросила позвать Аню. Только спустя пару секунд я сообразил, что не один дома, и передал трубку гостье. Она послушала, спросила только: «Давно?», поблагодарила – и всё. Тут же набрала номер и сообщила маме, что вот сию секунду вышла из ванной и они с Варей будут играть в «Эрудита».
Я всё больше убеждался в случайности нашей встречи. Мне такой подход с конспирацией понравился, это говорит об умелом планировании и учете возможных препятствий. Но вместе с тем несколько тревожит стратегия, когда меня не спрашивают, а согласен ли я играть в эту игру. Пожалуй, сегодня я лучше притворюсь умным и промолчу.

* * *

Вот какая сволочь решила, что приходить и трезвонить в дверной звонок с утра пораньше – хорошая идея? Если что, мне досталась классическая «сова», и спозаранку меня лучше не тревожить. Но звонил кто-то настойчивый. Снова мелькнула мысль о затопленных соседях – это в нее сублимировались вчерашние забавы во время совместных водных процедур.
– Кто там? – Аня высунула руку из-под одеяла, попыталась схватить меня.
– Спи. Небось, Оксане Гавриловне неймется.
– Я не ем вуайеризм.
– Помню. Спи.
Я натянул шорты, валявшиеся возле кровати, и побрел узнавать, что это за гад решил испортить мне день. Только в двери я оглянулся и оценил аппетитно выглядывающий из-под простыни кусочек тыла моей подруги. Наверное, надо побыстрее вернуться.
Даже если бы мне дали сто попыток угадать, кто там за дверью, я бы все равно проиграл. Вот кого встретить не думал, так это Вадика Давыдова – неудачливого ухажера Шишкиной. Нет, на сборах мы нормально общались, он пару раз вспоминал, что благодарен за чудесное спасение, но я считал, что говорить больше не о чем. И адрес мой он не знал. Впрочем, экспериментальным путем я и сам выяснял – это вопрос совсем небольшой суммы и времени.
– Привет, извини, что в такую рань… – начал он.
– Проходи. А что случилось?
Я посмотрел на часы, которые за громкое тиканье выселил в прихожую. И правда, девятый час всего.
– Да я хотел позже, но тут всё закрутилось… Короче, вот, держи. Спасибо за спасение. Давыдовы помнят добро.
Парень полез в пакет из парижского дешевого универмага «Тати» и достал завернутый в оберточную бумагу квадрат. По размеру – виниловая пластинка. Кстати, обычные полиэтиленовые пакеты с ручками продавались по трояку и считались неимоверно модной вещью. А вот такие, из дешманского магазина – и вовсе возносили владельца на невиданные высоты. Меломанами они ценились за то, что конверт пластинки влезал прямо тютелька в тютельку.
– Давай на кухню пройдем, – предложил я, заставив оторвать Вадика взгляд от пары бежевых женских босоножек, в художественном беспорядке стоявших посередине прихожей. – Извини, сам видишь, у меня дама, – и я безо всякого пиетета сдвинул обувь к ее собратьям, но принадлежавшим мне. – Слушай, а ты в каком родстве с Денисом Давыдовым?
– Гусаром? Это который… – Вадик возвел глаза:

А завтра – чёрт возьми! – как зюзя натянуся,
На тройке ухарской стрелою полечу;
Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся,
И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!

– Ага, он. Партизан отечественной.
– В никаком родстве. Просто однофамильцы. Но спасибо за идею, – парень заулыбался. – Буду девушкам рассказывать про своих предков-гусаров.
Я положил пластинку на кухонный стол и развернул бумагу. Ого, запечатанная, в пластике. Темно-серый, почти черный конверт с надписью «Queen» сверху, концентрическими белыми кругами посередине и красным заголовком «Jazz». И внизу маленькие фигурки голых велосипедисток, едущих справа налево. Четыре, зачем-то посчитал я. Точно все голые? Я поднес конверт к глазам. Точно.
– Крутой подгон, – протянул я. – Наверное, не стоило так тратиться. Бутылки коньяка было бы достаточно.
– Да я Квинов не очень уважаю, – признался Вадик. – А диск мне дядя привез.
– Спасибо, теперь придется покупать вертушку, – улыбнулся я. – А то маг у меня есть, «Акай» катушечный, а на это еще не раскошелился.
Кстати, хороший проигрыватель стоит рублей семьсот. А пластинки – от тридцатки и ввысь. Вот эта, запечатанная, рублей на восемьдесят потянет. Может, даже стольник. Был я как-то у одного чувака на вызове, меня на ночь к педиатру сунули, там у ребенка температура поднялась. А мамочка куда-то делась, вроде как в командировку. В той квартире этого забугорного винила как бы не тысяча была, вся стена в специальных полках, под потолок. Целое состояние. И молодой парень еще, я запомнил даже, как его зовут. Шумов Семен Андреевич. На барыгу вроде непохож. Откуда хоть деньги берет?
– Чай будешь? – спросил я, оторвав взгляд от пластинки.
– Нет, я побегу, наверное, – почему-то смутился Вадик. – У тебя же девушка. Это же не Лиза?
Ни хрена себе вопрос… С подвохом.
– С какой целью интересуешься? – я повернулся к «гусару», нахмурился.
– Пан, я могила! Мы же друзья, ты меня от армии отмазал! За залет с бухлом пнули бы со сборов и здравствуй, кирзачи.
– Тебе бы как раз в армию и полезно было бы сходить, – вздохнул я. – Ладно, спасибо за Квинов. Пласт, конечно, огонь.
– А то ж… Может, когда учеба начнется, соберемся, посидим плотнее?
– Можно и так.
Чайник я поставил не зря – заодно позавтракаем.
Аня не спала, лежала на кровати, скрыв аппетитную попку под простыней, а взамен явив взору весьма симпатичную грудь с крупным розовым соском. Левую, если кого интересуют подробности. И судя по художественно расположенным складкам постельного белья, композиция создавалась вручную последние несколько минут.
– Кто приходил? – спросила она, потягиваясь, отчего степень обнажения тела только повысилась. Вот у женщин есть на эту тему что-то врожденное… Как же они нами вертят!
– Да вот, приятель пластинку подарил, – показал я конверт. – Благодарность за услугу.
– Хорошая? – спросила она.
– Серьезно? Не слышала? Или ты любительница Бенджамина Бриттена?
– Да я вообще к музыке спокойно отношусь. Не мое это. В детстве родители пытались заставить учиться на фоно, но я запротестовала крайне мощно.
– Ну давай посмотрим.
Я совершенно бесцеремонно вскрыл защитную упаковку и вытащил диск в бумажном конверте. Повертел его в руках. Спел знаменитое:

Don’t stop me now
’Cause I’m having a good time
Don’t stop me now
Yes, I’m havin’ a good time…

Так, а что тут у нас внутри? Неужели тот самый легендарный плакат, о котором мечтал Давид? Аккуратненько вытащил втрое сложенный вкладыш, развернул. Десятки красоток собирались пуститься в велопробег. И все – совсем без ничего. Одна такой голой попой повернулась к фотографу!
– До чего же прекрасный разврат, – восхищенно прошептала Аня, слегка покраснев. – Какая прелесть! Подаришь?
– Бродского читай, – я легонько щелкнул ее по носу. – Давиду отдам, он давно мечтал. К тому же ты можешь посмотреть в зеркало и увидеть гораздо более совершенный экземпляр.
Чайник почти выкипел, кстати. Пришлось доливать.

* * *

Я становлюсь популярным. Не успел я проводить Аню, зазвонил телефон. Одно зло от этой гадости.
– Хорошо, что застал тебя, – в трубке раздался знакомый голос. – Крестовоздвиженский. Собирайся, едем насчет того парня, ну ты помнишь. Будем минут через пятнадцать. Бегом, не задерживайся. Большие люди ждут.
– Есть, Анатолий Варфоломеевич. Бегу.
Фамилия клиента намекала на то, что сейчас мы вознесемся в высшие сферы. Вряд ли обсуждать здоровье сына председателя конторы отправят летеху или даже майора. Кто-то из помощников. Или сам папа? Это вряд ли, не те мы с поповичем деятели, чтобы вот так сразу в знаменитый кабинет на третьем этаже первого подъезда попасть. Хотя на дачу – возможно. Что думать, скоро и так узнаю всё.
Оделся как на работу – скромные темно-серые брюки, светло-голубая рубашка с короткими рукавами, галстучек тоже серый однотонный. До чего же я предусмотрительным оказался, когда покупал в Вене легкие кожаные туфли! А ведь и не думал тогда, что пригодятся. Просто будто чуйка сработала. Ибо такого, чтобы не страшное и ноги не потели в жару, в наших магазинах не найти ни за какие деньги.
Крестовоздвиженский тоже был в чем-то похожем. Ясное дело, стаж общения с небожителями у него побольше моего. И занял мое козырное место в салоне, сразу за водителем. Пришлось садиться в то, что возле станка с носилками.
– Куда едем? – спросил я первым делом после того, как мы пожали руки.
– А кто ж его знает? – флегматично ответил доктор. – Сейчас скажут, – кивнул он на переднее сиденье.
Ага, я сразу и не заметил. Там сидел какой-то гаврик в пиджаке. Мне с моего места только его левое плечо было видно. Интересно, у них специальные тренировки по понижению потливости проводят? Как можно в такую жару в костюме ходить?
Чекист пробурчал что-то таинственное в рацию, и мы тронулись. Ехали недолго, сначала по Беговой, потом по Ленинградке, и остановились у семьдесят пятого, «генеральского» дома. Наш объект. Здесь всяких военачальников живет тыща человек. А вот и знакомая фигура. Георгий Карпович Цинев собственной персоной. И без охраны.
Анатолий Варфоломеевич отреагировал первым и вылез из салона на улицу. Я следом за ним. Да уж, такого масштаба я не ожидал. Зам председателя. Охренеть.
– Здравствуйте, – сказал он, остановившись шагах в полутора от нас. Наверное, дистанцию обозначить, чтобы никто не полез руку тянуть. – Сейчас мы выдвигаемся к самому. Пока будем ехать, подумайте о предложениях по лечению пациента. Отзывы о вашей работе хорошие, поэтому от вас ждут эффективных действий.
И пошел в свою «Волгу». Хоть бы кивнул мне приватно, показал, что узнал… Раздал ценные указания, блин. Я хренею от такого подхода к решению проблемы. А дать время на подготовку? Изучение ситуации? Оценить возможности? Нет, хватаем двух практиков и бросаем в воду. Или решили применить метод, когда изобретают те, кто не знает, что это сделать нельзя?
А что поделаешь? У нас ведь и вправду не спросили, можем ли. Поставили задачу – и вперед.
По Ленинградке мы вернулись к Садовому, потом Каширка, Бирюлево. Проехали МКАД и дальше помчались по трассе «Дон», сейчас совсем не похожей на то, во что она превратится в мое время. Теперешние четыре полосы, наверное, считают крутым достижением отечественного автодора. Пока не выехали из Москвы, молчали. Каждый думал о своем. И только когда Крестовоздвиженский сказал: «Едем на дальнюю дачу, примерно час с небольшим у нас есть», мы начали обсуждение.
– Что скажешь, студент? – спросил доктор. – Яви нам широту взглядов незашоренного догматами знания.
– Думаю, что классические методы типа «торпеды» можно отмести сразу, – осторожно начал я.
– Говно это, между нами говоря. Артиста Даля похоронили после «торпеды» недавно. Зашили, все объяснили, а он возьми и начни бухать на съемках, – Крестовоздвиженский тяжело вздохнул. – Мне коллеги рассказывали. Давление в космос, и привет.
– У Высоцкого похожая история, – согласился я. – Торпеда стояла, а толку… У него там дополнительно побочка имелась, – ляпнул я и прикусил язык. Морфиновая наркомания Владимира Семеновича еще не была так известна. К счастью, Анатолий Варфоломеевич обдумывал другой вариант.
– Ну да, сердце слабое. Ладно, это не рассматриваем. Про Довженко слышал?
– А как же. Хороший доктор Александр Романович, но есть одно большое «но». У нас нет желания пациента. Да согласится ли, – кивнул я на мчащуюся впереди «Волгу», – на гипнотическое воздействие? Вопрос щепетильный. Давайте оставим как запасной вариант.
– И что у нас еще остается? – спросил доктор.
Вопрос, конечно, почти риторический. Алкоголизм лечить пока не научился никто. Все эти анонимные алкоголики и реабилитационные центры – то же самое промывание мозгов, причем вовсе не такое эффективное, как говорится в рекламе.
– Есть одна мысль. Вы только послушайте до конца, хорошо?
– Ну излагай, – лениво протянул Крестовоздвиженский.
Наверняка он не ждет от меня чего-то выдающегося. Кто я для него? Талантливый капельник, студент. А что нам на лекциях по психиатрии рассказывали про алкоголизм, он и без меня знает.
– Вы слышали про МДМА? Псилоцибин?
– Редкая штука в наших краях, – так же неторопливо ответил доктор. – Теоретически – знаю, на практике не сталкивался.
Конечно, до клубов с потребляемыми за вечер килограммами «экстази» еще далеко, откуда в нашей самой передовой стране такое возьмется? На танцы сходить советскому человеку и винишка хватит. Кто это пел: «А я выпью портвейну ”Агдаму“ и пойду приглашу вон ту даму»?
– У нашего пациента похоже ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Именно от него и пьянка.
Крестовоздвиженский покивал:
– Согласен.
– Так вот, некоторые считают, что ПТСР является результатом усиленной реакции миндалевидного тела на сигналы, специфичные для травмы…
– Ладно, как гипотеза, – еще не понимая, куда я веду, кивнул доктор.
– А МДМА повышает уровень окситоцина, что улучшает доверие и снижает реакцию миндалевидного тела, а также уменьшает его связь с областями ствола мозга, связанными с вегетативными и поведенческими характеристиками страха.
Сказал – и выдохнул. Только не спрашивай, Анатолий Варфоломеевич, откуда дровишки. Еще то дерево не посадили, с которого их срубят. Лет через тридцать пять до этого дойдут. Не скоро, короче.
– То есть микродозы псилоцибина должны убрать источник переживаний, который пациент пытается заглушить алкоголем? – прошел скользкий поворот доктор, не полюбопытствовал, откуда это взялось. А как же, перспектива карьеры вырисовывается.
– Да. Методику можно наработать быстро, у нас сейчас случаев ПТСР – как грязи, куча ребят из Афгана приезжают. Сделать выборку по разным критериям… – говорил я как по писаному. А то мне эти клинические исследования сниться еще долго будут. Нет такой дозы алкоголя, которая могла бы заставить меня забыть про коэффициенты корреляции и медианные значения. – Прогнать на группах слепым методом, вуаля, можно предлагать небожителям, да и, наверное, обычным людям.
– В этом что-то есть, – Анатолий Варфоломеевич внимательно на меня посмотрел. – Откуда ты все-таки про это знаешь? Псилоцибин, МДМА? Точно не из лекций в институте.
Эх, не удалось проскочить. Придется врать.
– Я тут ездил на медицинский конгресс в Вену, познакомился с несколькими представителями иностранных фармкомпаний. На фуршете разговорились о новых методах лечения разных болезней…

* * *

К тому моменту, когда мы свернули с М-4 и отправились по петляющей между посадками и рощами дороге, концепция была вчерне выработана. По крайней мере, говорить было о чем, не пальцем в небо тыкать.
– Ты молчи, докладывать буду я, – предупредил меня доктор. – Он не любит, когда младшие вперед лезут. Не переживай, твой вклад не забудут. И шишки, и звезды вместе собирать будем.
– Так я не претендую, изложил только.
– Вовремя вспомнить – тоже хорошее дело.
Цинев шел впереди, мы с Крестовоздвиженским – чуть сзади, шагах в трех. И снова Георгий Карпович никакого знака не подал, что знает меня. Наверное, он прав, незачем афишировать наше знакомство.
Андропов сидел в саду за основным зданием, под деревом, недалеко от бассейна. Редкая штука для наших краев. Хороший, кстати, водоем, метров десять, не меньше. На официальные портреты главный чекист был похож мало. Ну, там всегда ретушеры старались, чтобы вожди выглядели пободрее. А тут – кожа нездоровая, желтоватая, лицо уставшее, под глазами мешки. Или это из-за очков так кажется?
Он закрыл папку, отложил ручку в сторону и, не вставая, сказал:
– Здравствуйте, товарищи. Спасибо, Григорий Карпович. Располагайтесь, – и кивнул на простую садовую скамейку.
Цинев исчез куда-то, а мы сели. Помолчали. Интересно, почки у него уже все или еще нет? Нет, лезть с этим не буду. Наконец, хозяин заговорил:
– Для лечения Игоря были испробованы разные методы. К сожалению, это не принесло ожидаемого результата. Хотелось бы выслушать ваши предложения, если они есть.
Доктор опять опередил меня и встал первым. Я вскочил на ноги на долю секунды позже, но Андропов махнул рукой, мол, сиди. Крестовоздвиженский, конечно, зубр. Мне до такого четкого изложения учиться и учиться. Чувствуется класс. Он буквально за несколько предложений обрисовал все недостатки основных методов. Про Довженко, кстати, тоже упомянул. Вот только никакой реакции на это не последовало. Зато когда доктор, кивнув на меня, обрисовал перспективы лечения с помощью МДМА и псилоцибина, хозяин встрепенулся.
– Это же наркотики!
– Да, но разница между лекарством и ядом – только в дозировке, – спокойно и каким-то учительским тоном ответил Анатолий Варфоломеевич. – Предлагаю создать группу для скорейшей выработки экспериментального лечения. Думаю, подбор нужных специалистов…
– Это уже не ваша задача, – перебил его Андропов. – С вами свяжутся.
И это все?

Глава 13

Ради чего у нас проводником послужил сам Цинев, я только догадки строил. Сверхсекретность? Вряд ли, у Андропова любой порученец ничего и никому. Послали бы безымянного Васю – и эффект тот же. Щепетильность по поводу семейного дела? Я вас умоляю, эти люди спокойно носят чемоданчики с отходами начальственной жизнедеятельности, а уж насчет чьего-то запоя даже думать не будут. Загадка, одним словом.
Долго ли, коротко, мы погрузились в «рафик» и двинулись назад. Естественно, никто нас обедами не кормил. Даже чай не предложили. Да что там чай, когда я спросил у какого-то бойца невидимого фронта насчет сортира, тот сделал вид, что не расслышал. Пришлось терпеть, а потом, когда выехали, всем коллективом по заветам дедов-прадедов оросить придорожную траву.
У Ясенево мы тормознули в самый раз возле автобусной остановки – водиле почему-то показалось, что переднее левое колесо слегка спустило, и мы минут десять развлекались, наблюдая, как из лесочка выходят по одному непонятные ребята в строгих костюмах с дипломатами и тщательно делают вид, что между собой совершенно не знакомы, и вообще, оказались здесь впервые в жизни. Ну да, вон там, за насаждениями, первое главное управление конторы.
Домой меня привезли первым и выгрузили прямо у подъезда. Только зашел в квартиру и начал проводить ревизию холодильника, как снова треклятый телефон зазвонил. Да сколько же можно? Отключу заразу и поем спокойно.
– Андрей Николаевич, – ага, это Цинев решил всё-таки пообщаться, – вы не могли бы приехать ко мне? Прямо сейчас.
– Конечно, выхожу.
– Очень хорошо, вас встретят.
Видать, с приемом пищи придется повременить. Ладно, у меня в машине сушки есть, как раз для такого случая, пока доеду, погрызу.
Какие-то круговые маршруты у меня сегодня. То месяцами на Ленинградку не заезжаю, а сейчас вот – второй раз в один и тот же день. Во дворе тут тесновато, однако. Пешком здешние обитатели ходить не очень любят. Даже поискать пришлось, куда приткнуться. Надеюсь, не стал на место какого-нибудь маршала, а то выйдешь – а твоя машина уже по пути на мусорный полигон.
Только вышел, оглянулся по сторонам, чтобы сообразить, куда идти, а тут уже добрый молодец спешит. Дескать, пройдемте со мной.
Цинев встретил меня в той же одежде, что был с утра. Пиджак только снял и галстук развязал. Почему знаю про удавку? Так вон, висит на спинке стула. Редкий навык для советского человека – обычно предпочитают завязать единожды, а потом стаскивать через голову. Хотя что там сложного? Шнурки на ботинках зашнуровывать и то труднее.
Не очень здоровым выглядит генерал. Зеленцы в окрасе, как в первую нашу встречу, нет, но бледноват. Я встал в прихожей в ожидании.
– Проходите, – кивнул он и показал на дверь комнаты.
Я зашел следом за ним и сел на предложенный стул. Цинев расположился на диване, вздохнул тяжело и сказал:
– Что-то мне хреново. Сначала после операции все устаканилось, я обрадовался, даже ел почти всё, что раньше было. Так, жареного чуть меньше, но не страшно. А тут с неделю уже тошнота, справа тянет, брюхо дует… Сил нет терпеть. Посмотрите?
Я кивнул, подождал, пока он снимет рубашку и ляжет. Хотя что тут думать? Постхолецистэктомический синдром, он и в Африке, и у нас одинаковый. Но я честно пощупал живот, посмотрел на язык и задал парочку интимных вопросов про характер стула.
– Вам, Георгий Карпович, в больницу надо. Вот к тем самым специалистам, что оперировали. Потому что патология это хирургическая. Последствия заболевания. Вины здесь ничьей нет, – добавил я на всякий случай. – Возникает часто. Лечения радикального, к сожалению, нет.
– Как же не вовремя, – прокряхтел Цинев, опуская ноги вниз. – Что, нельзя пилюль попить каких-нибудь?
– Так надо выяснить, из-за чего проблема, анализы сдать. А потом можно и амбулаторно.
Вот странное дело – у этих людей есть все достижения мировой медицины, любое лекарство, аппаратуру можно достать и в кратчайшие сроки доставить. Больницы такие, что остальным мечтать только остается. А они вызывают для консультации студента. Или, прости господи, Джуну какую-нибудь. Ужас. Боятся друг друга, ведь ни для кого не секрет, что с Лёней сделали. А если самого верхнего не побоялись в овощ превратить, то остальных – тем более.

* * *

Таинственный Юрий Геннадьевич сделал мне выговор. Оказывается, он меня искал, а я отсутствовал. И чего бучу заводить? Всего-то часов пять прошло. Договаривались же, о таких мелких отлучках не сообщать. Короче, замяли. Оказалось, у меня сегодня день здоровья. Еще один пациент нарисовался, третий по счету. Весело.
Зато к Суслову ехать было только через два часа. Так что я успел и пообедать, и поваляться в сладком ничегонеделанье. Отличное занятие, оказывается, эта самая прокрастинация. Надо почаще практиковать.
К Суслову на своей машине мне ездить не разрешали. Как-то я обмолвился, что могу сам куда надо явиться, без посторонней помощи, но получил отлуп. Не дали мне пропуск на госдачу. А то хорошо было бы показывать гайцам, чтобы не приставали.
Михаил Андреевич был в каком-то отрешенном состоянии. Усилился кашель, одышка начала больше беспокоить. Куда с таким здоровьем на самый верх лезть? Сидел бы, на солнышке грелся. Годы уже не те. Так ведь каждый из участников этого забега считает, что без него все развалится. Эх, ребята, это и с вами, и без вас случится.
Я уже складывал свои медицинские приборчики, когда Суслов вдруг спросил:
– А почему вы не рассказываете о визите к Юрию Владимировичу?
Смог ошарашить, каюсь. Сюрприз получился знатный. Я секундочку помолчал в раздумиях, потом ответил:
– Наверное, потому, что вопрос там был семейный, вот я и не придал этому значения.
– И напрасно. Важна каждая мелочь. Расскажите, что там.
Вот же сволочина. Как бабка-сплетница возле подъезда. Ладно, попробуем поиметь пользу и для себя.
– Михаил Андреевич, там приглашение на конференцию в Цюрих…
– Что вы ко мне со всякой ерундой лезете? Чазов решит ваши вопросы с выездом. Вы что, до сих пор не поняли? Это теперь вопрос престижа! Естественно, вы с Морозовым будете представлять нашу страну. И хватит об этом. Если возникают какие-то вопросы, которые надо решить – есть Юрий Геннадьевич, в конце концов. Это в его компетенции. Давайте уже, докладывайте по Андропову.

* * *

Закончился июль, наступил жаркий август. Утром второго числа я мог по дороге на работу лицезреть парочку нетрезвых граждан в голубых беретах ВДВ. Массового размаха праздник еще не приобрел, всё впереди – разбитые головы, прочие утопления в фонтанах, расколоченные о собственные и чужие головы бутылки, избитые таджики с азербайджанцами и прочие неизменные атрибуты. А сейчас воины дяди Васи выглядят просто странноватыми пьяницами.
Прямо перед началом смены Дыба решила провести летучку. Всех загнали в конференц-зал, Екатерина Тимофеевна проверила чистоту халатов, наличие галстуков у мужчин, длину юбок и глубину декольте у женщин. Пара врачей получили замечания за легкую небритость, еще тройку докториц отчитали за якобы фривольные наряды под халатами. Где там она узрела нарушение дресс-кода – одной главной врачихе только и известно. Вот прям старшина проводит осмотр вверенной роты. Подворотнички не подшиты, сапоги не начищены, бляхи на ремнях тусклые…
– Первое, – главврач зашла за трибуну, раскрыла свой кондуит, куда записывала косячников. – Что за ранние уходы домой? Смена еще не закончилась, а в раздевалке уже битком!
Народ заволновался, попросил озвучить фамилии «бегунков». И Дыба их зачитала. Социализм – это что? Правильно, учет и контроль.
– Второе. Я сколько раз говорила приходить на смены пораньше, хотя бы за полчаса?
– Нам их не оплачивают! – вылезла вперед фельдшерица, что пытала меня за «Черный квадрат». Ого, да тут фронда цветет!
– Имейте совесть, товарищ Капитонова! – отрезала Дыба. – У вас отпуск сорок дней, дополнительные выплаты за вредность, каждый год повышение квалификации вам оплачивает государство. Трудно прийти на полчаса раньше, проверить укладку, приборы? А что это за внешний вид у вас? – главврач решила добить Капитонову: – Сережки с бриллиантами в ушах, духами за километр веет? Вы кем себя вообразили? Жительницей цэковских домов? Неоднократно вас инструктировали о недопустимости нарушения установленного…
И поперла, гав-гав-гав с повторами. Сколько можно эту байду рассказывать? А все сидят, слушают. Вон, Капитонова возбухала, а серьги сняла, в карман спрятала.
К моему огромному удивлению, Екатерина Тимофеевна попросила меня встать и на моем примере показала, как должен выглядеть образцовый советский врач. Халат наглажен, галстук не вызывающих тонов. Я стоял, мне было ужасно неловко, коллеги неодобрительно на меня косились. Друзей в коллективе это мне не прибавит. И чего только Дыба так меня рекламирует? Заглаживает вину? Или наоборот, подставить хочет? Скорее, второе.
После того как тема внешнего вида и трудовой дисциплины была исчерпана, главврач подняла вопрос с детской хирургической патологией. Очень животрепещущий, ага.
– На десятой подстанции случилась отвратительная история. Детская бригада приехала на боль в животе к ребенку четырех лет. Поставили аппендицит, попытались забрать мальчика для госпитализации. Мамашка-дура не дала, подписала отказ. После чего ребенок на следующий день умер от разрыва аппендикса и последующего перитонита. Коллеги! Если родители не дают забрать ребенка с острой хирургической патологией, вы никуда не уезжаете, звоните срочно мне! А я уже поднимаю всех – суды, советские органы, милицию. И мы забираем ребенка принудительно.
Как, интересно, она у министров и кренделей со Старой площади планирует насильно изымать детей, нам не рассказали. А жаль, это было бы самое увлекательное место в сегодняшнем мероприятии. Закончив накачку, Екатерина Тимофеевна отпустила врачей и фельдшеров. А меня попросила задержаться.
– Вот твоя характеристика и подписанный отчет о практике для института, – Дыбенко протянула мне две бумаги. Я их быстро просмотрел. Там были восторженные дефиниции. Прям бери и назначай меня главврачом всей Кремлевки.
– За что такие подарки? – удивился я, разглядывая Екатерину Тимофеевну. И она покраснела! Прямо как я пять минут назад. Сначала вспыхнули уши, потом шея и щеки…
– Ты очень… очень хороший специалист, Андрей… Это не только мое мнение! Геворкян отзывается о тебе как о готовом враче, советовал взять в штат после окончания института.
– У меня другие планы в жизни, – я уклонился от предложения. – Но за характеристику спасибо!
Ладно, считай, перемирие мы заключили.
– А теперь расскажи мне, что за история с Андроповым, вашей поездкой с Крестовоздвиженским.
Екатерину Тимофеевну аж напомаженный ротик приоткрыла – так хотела знать подробности.
– Извините, товарищ Дыбенко, – официально ответил я. – Вы же знаете наши правила. Секретность, подписки…
Она совсем поехала, что ли? С какой радости я ей докладывать буду, что говорил Андропов? Тут впору в первый отдел сообщать, что руководитель пытается узнать конфиденциальные подробности жизни первых лиц. Сто процентов, подставить меня хотела. Анидаг и асырк, как говорили в фильме «Королевство кривых зеркал».

* * *

Мы ехали с вызова. Опять кто-то на солнце перегрелся и решил, что у него болит голова. Тоска и рутина. Геворкян даже носом клевал, сидя в кресле. Я расслабленно смотрел на тротуар, по которому сновали вялые прохожие. И открытое окно не спасало ни фига.
Вдруг взгляд зацепился за какую-то маленькую женскую фигурку. Она вроде как споткнулась, а потом снопом рухнула на асфальт, лицом вниз, и замерла без движения. Блин, центр города, Чистопрудный бульвар.
– Александр Петрович, стойте! – крикнул я.
– Что стряслось? – встрепенулся водила, а одновременно с ним и доктор поднял голову.
– На тротуаре, смотрите! – я ткнул пальцем. – Человек только что упал!
– Ох ты ж… А я и не увидел…
Мы подъехали к лежащей женщине. Десяти секунд не прошло, а народ начал собираться. Одна сердобольная дама даже принялась размахивать руками перед лобовым стеклом, будто не видела, что машина тормозит.
Хуже внезапных уличных вызовов для «скорой» нет ничего. Да, всё как в том анекдоте о покушении на Брежнева, когда депутат съезда не смог попасть с трех метров. Или о возможности секса на Красной площади. Слишком много свидетелей и советчиков. И ведь каждый мнит себя настоящим специалистом и требует, чтобы сделали именно так, как он сказал. Да, воспитание детей, выигрыш чемпионата, политика и лечение человека – ни одно из этих занятий не требует образования, каждый эксперт.
Вот и мы влипли. И плевать на ведомственную принадлежность. Улица – равно экстренность, обслуживать надо в любом случае.
Женщина лежала ничком, неловко подвернув под себя левую руку. Правая, наоборот, откинута в сторону. Чуть вдали лежит черная дамская сумочка, отлетевшая при падении. Синее платье, красивое, шелковое, подвернулось, обнажив трусики. Туфелька слетела с ноги, и я на секунду удивился, где же она так побила ступни. Будто всю жизнь босиком кирпичами в футбол играла. И никакая она не женщина, скорее, девчонка. Только худая, пипец. Если по весовым категориям, она бы и в наилегчайшую, самую первую, не отобралась.
Но это мельком, пока я переворачивал ее на спину и пытался нащупать пульс на сонной артерии. Хотя одного взгляда на уже остекленевшие и оставшиеся открытыми глаза с расплывшимися зрачками хватило, чтобы понять – для нас тут работы больше нет. И Геворкян это прекрасно понимал, но шоу должно продолжаться. Так что мы мерили давление, цепляли электроды кардиографа, дышали амбушкой и качали грудь посредством непрямого массажа.
Когда приехали менты, вызванные по нашей просьбе, прошло двадцать две минуты. Мы остановили реанимацию ввиду неэффективности, не дотянув до положенных тридцати минут. Но это мы знали время начала, а не эксперты. Да и незачем было ее мучить. На ЭКГ с самого начала была асистолия, тут никакая стрельба дефибриллятором не помогла бы, даже будь он у нас. Наоборот, если так хоть теоретический шанс есть, то после начального разряда в сто пятьдесят джоулей – вообще ноль. Хорошо, водитель помогал, я смог уколоть атропин с адреналином под язык. Толку, правда, никакого, но хоть что-то сделали.
Стражи порядка разогнали любопытных стандартным вопросом о свидетелях. Остался старичок с палочкой и та самая женщина, что бросалась под колеса нашей машины. Сержант открыл сумочку и достал паспорт. «Котик Ирина Андреевна, шестьдесят третьего года», – пробормотал он, записывая данные. Итить же… Восемнадцать лет! Болела, может? Или добила себя диетами?
Следующим он выудил пропуск на работу. Государственный Большой театр. Балерина. Жаль девчонку. Всю жизнь с раннего детства вкалывала у станка, рвала связки и разбивала ступни на пуантах. Крутила фуэте и мечтала выйти из кордебалета. Отказывала себе в еде и ходила на бесконечные репетиции. И всё напрасно.
– Собирайте вещи, Андрей, поедем, – вырвал меня из задумчивости Геворкян.

* * *

– Я, я… объяснить хочу!
Стоило мне добраться до фойе кремлевской «скорой», как я нос к носу столкнулся с… растрепанным Игорем Андроповым. В больничном халате, с газетой в руках.
– Вы что, сбежали из наркологии? – обалдел я.
– Я? Нет, конечно, – глаза сына председателя КГБ бегали, будто он ищет только что потерянную шпаргалку с подсказками для разговора. – Отпросился. Тут же в соседнем корпусе.
– Ну раз отпросились…
Я направился в пустой буфет, попросил себе и Андропову чая. В наличии были свежие плюшки с корицей – взяли и их.
– Ну так что вы там хотели объяснить? И почему мне?
– Тебя очень Цинев хвалил отцу. Говорит, что ты новая восходящая звезда нашей медицины.
Я посмотрел на первую полосу «Правды», державный бровеносец получил какую-то очередную цацку на широкую грудь. «50 лет в партии» или «Первый август в этом году». Что-то типа того.
– Не знаю, насчет звезды, но судя по румянцу – прокапали мы вас хорошо.
– Именно. У меня такое первый раз! Обычно выход из запоя очень тяжелый, мучительный. А тут как огурчик.
– Никаких секретных методик! – я поднял руки в защитном жесте. – Обычные препараты, ничего сверхъестественного.
– …Я будто проваливаюсь туда, в синеву, – Андропов был на своей волне и меня не слушал. – Обычный человек, обычная жизнь. Хожу в министерство, работаю. А потом бац, меня нет! Раньше гудеж имел какую-то предысторию. Повысили по службе – папу все боятся, меня быстро двигают вверх в центральном аппарате МИДа, ушла девушка или бросил ее, праздники или просто пошло что-то не так… естественно, всегда все решает и помогает литр водки, другие мысли не приходили в голову никогда. Последние четыре года все по-другому, женился, меня любят, я взаимно, с работой все гладко. Но… стабильно раза два в год, когда все прекрасно, я улетаю в запой недели на две, а то и больше. Уезжаю из дома на старую квартиру родителей, покупаю все с запасом, чтобы меньше выходить на улицу, закрываюсь и пью один. Помню только первый день, дальше это похоже на самоубийство, потому что цель одна: скорее вырубиться и не думать, не вспоминать. Где-то читал, есть такая стадия алкоголизма, или это отдельное заболевание – дипсомания, симптомы схожи. Без причин слетаешь, потом так же вылетаешь. Живу, работаю дальше год или полгода и даже не думаю об алкоголе, пусть даже рядом кто-то бухает, но я знаю, что-то со мной произойдет в определенный момент, что-то щелкнет, а узнаю я об этом только в тот первый день, который помню…
Игорь говорил быстро, сбивчиво, будто пытаясь что-то до меня донести. Важное. Но в откровениях алкоголиков нет ничего важного. Вся их болезнь развивается по скучному стандарту. Будто в СССР есть ГОСТ «алкоголизм».
– В этот раз была новая домохозяйка. Она испугалась, вызвала сразу вас… – Андропов на автомате выдул горячий чай, даже не заметил. Может, крикнуть санитаров? Что-то он перевозбужденный какой-то – У меня просто нет силы воли завязать. Так мне отец сказал. Я слабак.
– Он говорил это в сердцах! – резко произнес я. Надо этот поток бреда заканчивать. – Вы поймите! На тему алкоголизма написаны тысячи научных статей, куча народа защитила диссертации. Придуманы всякие лекарства, «торпеды». А воз и ныне там. Не умеют массово лечить это заболевание. Знаете, какая доля ремиссии у алкоголиков? Всего пятнадцать процентов могут завязать навсегда. И дело даже не в силе воли. Алкоголь ломает людей медленно, но верно. Так, как не снилось ни одному наркотику. Обычные люди не понимают, насколько сильно этиловый спирт встраивается в биохимию мозга. Только и могут, что продолжают говорить: «У тебя нет силы воли!», «Ты тряпка».
– Да, да, я тоже много над этим думал. Пытался выйти из качелей – «запой – чувство вины – обещания», но ничего не выходит. – Игорь скомкал «Правду». – Что же мне делать? Помоги!
– Одну методику мы вашему папе предложили, – тяжелый вздох вырвался сам собой. – Но там не быстро. Пока обкатают, полгода, год.
– А что-то побыстрее можно? Я на все согласен!
Я задумался. Тайком посмотрел на часы. Некогда тут рассиживаться. Шишкина захотела сходить на Бельмондо – благо в кинотеатры опять завезли «Кто есть кто?». В апреле, когда фильм впервые показывали, как-то не до того было, да и километровые очереди не способствовали желанию. Так что надо мчаться домой, мыться-бриться и искать свежие носки.
– На Западе есть группы анонимных алкоголиков. Собираются пару раз в неделю, рассказывают о своих проблемах с бухлом. И тем самым поддерживают друг друга. Контролируют. Может попробовать собрать такую группу где-нибудь у вас на Кутузовском?
Я взял салфетку, достал ручку из кармана. Попытался вспомнить двенадцать шагов АА. Так, что у них там первым шагом? Ага. «Мы признали свое бессилие перед алкоголем, признали, что мы потеряли контроль над собой». Пункт второй. Про высшую силу. Нет, это не для цэковских деток. Выкидываем. Третий, четвертый… тоже про Бога. Блин, что же остается? «Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними». Так это норм, оставляем. «Лично возмещали причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому» и «Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это» – тоже пойдут. Добавим еще всяких традиций, раз упование на высшие силы выкидываем: «Наше общее благополучие должно стоять на первом месте; личное выздоровление зависит от единства АА».
И вот это тоже годится – «Единственное условие для того, чтобы стать членом АА – это желание бросить пить». Я перечитал получившиеся пункты. Добавил еще пару строк, выложил салфетку перед Игорем.
– Заведующему наркологией показывать это не надо, не поймет.
Андропов наморщил лоб, прочитал. Покивал.
– Находите зал на пару вечеров в неделю. Вот тут сзади мой телефон – набираете меня. Я приду, запущу первую группу. Установлю границы и правила. Дальше попробуете сами.
– Я?!
– А что такого? Трезвость через помощь другим. Поверьте, ваш запой раз или два в год ничто по сравнению с алкогольным адом, в котором живет куча людей. Может даже ваших знакомых или соседей.
Вот будет прикол, если Брежнева припрется. А что… человек она еще не до конца пропащий. Просто уже совсем мощно погрузилась в синьку.
– А делать-то что?
– Да по сути ничего. Садитесь друг напротив друга. Каждый рассказывает про свою неделю, как он ее провел, тянуло к стакану или нет, а если тянуло, что делал, чтобы не напиться. Остальные поддерживают выступающего. Можно хлопать. Ну как артистам в театре. И так по кругу. Но сугубо добровольно. Кто хочет молчать – молчит, просто слушает. Часик, полтора и расходимся по домам. Чай, кофе, сладости – по желанию. Каждый приносит свое. Никаких денег, взносов. Даже рядом. Это уже незаконная медицинская практика.
– …Ну можно попробовать, – Андропов завис. – Вроде ничего сложного.
Я мысленно потер руки. Пересадим Игорька с водочного дофамина на социальный окситоцин. Чем не замена? Плюс на Западе методика работает эффективно, почему бы и у нас не попробовать? Хотя стопроцентного результата, конечно, нет. Точно так же срываются, несмотря на кураторов и собрания. Звучит, конечно, замечательно: «Привет, меня зовут Джо, я алкоголик, не пью двадцать лет», но таких ребят в природе мало.
– Группа поддержки, – Игорь все еще продолжал укладывать себе в сознание условия. – Регулярная. И анонимная. Хм… В таком ключе я себе лечение не представлял.
– А вы представьте. Как выпишетесь отсюда и будете готовы – отзвонитесь.

Глава 14

За всеми этими заботами я и забыл о своих орловских друзьях. Они пропали, в мае, как обещали, не появились, а знать о себе не давали. Нет, вспоминал я о них, конечно, но так, мельком – сборы, то-се…. Взрослые ребята. Что в столицу двинуть передумали – бывает. Тут глаза загорелись, а вернулись домой – другие перспективы нарисовались. Родители, к примеру, в помощи нуждаются. Бабушке в деревне тридцать соток огорода обрабатывать некому. Лето ведь… Много причин бывает, чтобы не делать задуманное.
И вот вдруг появился Витя Мельник. Нет, никакой неожиданности, позвонил, предупредил. Просто в прошлый раз я им настрого заказал приезжать как снег на голову. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть. Дамы табуном ходят, глаза норовят выцырапать! Вот парень и позвонил. Сказал только, что по делам будет, друга сопроводить надо. Вот именно такими словами. Странно даже. Приедет, узнаю, что это такое и зачем понадобилось.
Мельник вошел первым, сухо поздоровался. На парня, который стоял за его плечом, я сначала даже не посмотрел: потянулся к выключателю. Зато потом увидел. Среднего роста, стрижка короткая. Рубашка голубая линялая, в плечах тесная. Наверное, до армии носил. Странное дело, до ковидных времен, когда все поголовно в намордниках ходили, далеко еще. А у этого маска марлевая до глаз натянута, и дополнительно солнцезащитные очки чуть не половину лица закрывают. Человек-невидимка прямо. Впрочем, рука у него вполне обычная оказалась. И запах… Вы в гнойной хирургии бывали? Или случалось открывать пакет с мясом, забытый на месяц в холодильнике? Вот от него таким душком потянуло.
– Проходите, давайте позавтракаем, – позвал я их на кухню. – Могу разогреть макароны с сосисками. Или яичницу поджарить.
– Да мы поели уже по дороге, не стоит. Чаю разве что, – отозвался Витя. – Слушай, Пан, тут такое дело… Чтобы хороводы не водить… Вот Костик, – он показал на молчаливо сидящего товарища, – у него после ранения лицо гноится, никак не заживает. Выхаживали, да всё без толку. Комиссовали и выписали на гражданку долечиваться. А у нас то же самое. Деньги тянут, то на одно, то на другое. А вылечить не могут. А откуда те деньги брать? У него мать одна, уборщицей за девяносто рублей работает, родни никакой. Вот мы решили… Ты там в верхах крутишься, надо пацана устроить в больничку хорошую. Поможешь? Он же воевал, награды… – и он посмотрел мне в глаза таким тоскливым взглядом, что у самого что-то там защипало.
– Что ж ты вчера не сказал? – я сжал кулаки, на полу жалобно звякнула упавшая чайная ложка. – Я бы узнал, что и как. Как дети малые, честное слово! Вот приедем к Пану, он всё устроит…
– Пойдем, Мельник, – Костик резко встал, так что табуретка отскочила, и пошел в прихожую. – Сами разберемся, – сказал он, не поворачивая головы.
– Сядь уже! Как восьмиклассница, обиды тут устраиваешь! – остановил я его, да и начавшего вставать Мельника тоже. – Есть выписки, снимки, карточка?
– Вот, – Витя полез в сумку. – Здесь всё.
Я посмотрел бумаги. Выписка из военного госпиталя в Ташкенте. Ага, афганец. Теперь стало понятнее. Эпикриз из областной больницы в Орле, еще один оттуда же, карточка из поликлиники. Остеомиелит, лимфаденит, свищи… Жопа, короче. Лечить это и вправду можно очень долго, и всё с нулевым результатом.
– Перевязку сделать? – спросил я, собирая документы в кучу.
– Да я сам, – сказал Костик, выставляя вперед руку, будто отгораживаясь от меня.
– Другой бы спорил, – буркнул я. – Короче, где тут что, Мельник покажет, ешьте, что в холодильнике найдете. А я займусь вашими проблемами. Или уже нашими.
Я пошел к телефону, открыл записную книжку, разыскал нужный номер.
– Екатерина Тимофеевна? Панов беспокоит. Вы на месте будете? Сейчас подъеду. Да, срочно.

* * *

Почему я к Дыбе обратился? А всё просто: надо пробовать добиться результата малыми силами. Зачем мне тревожить больших людей? Им, конечно, ничего не будет стоить устроить кого угодно в любую больницу. Так ведь «чазовы» спросят потом, не забудут об услуге. Вот не получится с начальницей – тогда повыше обращу взор.
Дорогая моему сердцу главная врачиха ликом была хмура, брови насуплены, губы поджаты. Хоть и напомажены по самое не могу… Что-то читала, занеся над бумагой шариковую ручку, прямо как палач свой топор. Когда я поздоровался, приоткрыв дверь, она лишь махнула рукой, мол, проходи. Голову даже не подняла. Минут через пять только выпрямила спину, потянулась и сунула бумаги, в которых так не сделала ни одной отметки, в выдвижной ящик.
– Ну что у тебя, Панов? – спросила она.
– Екатерина Тимофеевна, у меня просьба. Надо одного парня, комиссованного из армии, устроить в госпиталь для ветеранов. Остеомиелит верхней челюсти после огнестрельного ранения. Гниет весь.
– И как ты себе это представляешь? И почему в госпиталь, а не в ЦКБ сразу?
«Дыба» еще больше нахмурилась. Вот привез я ей проблемку.
– Представляю просто. Вы – главный врач. Знаете других главных врачей. И начальника госпиталя тоже. И они вам не откажут. А не в ЦКБ, потому что у них опыт лечения этой патологии меньше.
– Что на него есть? Показывай, – велела она чуть раздраженно.
Я достал куцую стопочку выписок и отдал ей. Пару минут она читала их, потом снова пересмотрела бумаги из Ташкента. Отложила в сторону, пододвинула блокнот.
– Умники, блин… – заворчала Дыба, роясь в записной книжке. – Всё они знают, только чуть что – вытри носик, Екатерина Тимофеевна…
Наконец, она нашла нужную запись и, прижимая разворот, чтобы не закрылась страница, набрала номер.
– Галина Захаровна? – в ее голосе появилось отсутствовавшее до этой секунды дружелюбие. – Дыбенко Екатерина Тимофеевна. Да, из ЦКБ. Не откажите в просьбе, надо посмотреть мальчика одного. Остеомиелит. Верхнечелюстной. После огнестрельного ранения. Комиссован, да. И что? Военные лечили, да недолечили. Теперь наша очередь. Отлично! Спасибо, с меня причитается!
Она положила трубку, зачем-то посмотрела на свои ногти. Красный лак так и бросался в глаза. Подняла взгляд и на мой немой вопрос сказала:
– Что сидим? Берем блокнотики и ручечки, записываем! Или своего нет, угостить надо?
– Есть у меня и то, и другое, – я достал записную книжку и ручку.
– Не всё потеряно, значит. Лестева, девять. Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны. Начальник госпиталя Балянская Галина Захаровна. Она до двух на работе. Скажешь, от меня. Понял?
– Абсолютно, – ответил я. – С меня причитается, – повторил я ее фразу.
– Иди уже, – кривовато улыбнулась Екатерина Тимофеевна. – Сочтемся как-нибудь.

* * *

Дальше всё просто. Быстренько метнулся домой и прервал просмотр «Апокалипсиса сегодня». Как раз после вертолетной атаки и слов полковника Килгора о запахе напалма утречком. Мельник пытался протестовать, но я был непреклонен.
– Ребята, вам своя война не стоит поперек горла? Еще про чужую смотреть?
– Так правда же, – глухо ответил Костик. – Мощный фильм.
– После госпиталя посмотришь, кассета моя. Давайте, ребята, активнее. Нас ждут до двух.
– А куда хоть? – с надеждой в голосе спросил Константин.
– Сейчас, секундочку, – я достал записную книжку. – Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны.
– Так я вроде не… – засомневался парень.
– Вам шашечки или ехать? Лечить будут – и хорошо. А как называется, это вопрос не очень важный. С собой есть во что переодеться? Кружка, ложка, зубная щетка? Трусы, носки, футболки?
– Может, заехать, купить? Я же думал на день-два, консультация…
– Свое дам. Не новое, но чистое. Ты как, не брезгуешь?
– После армейки-то? – усмехнулся прошаренный Мельник.
Короче, снарядили парня быстренько. Да тут на одну рубаху посмотришь, сразу понятно, что богатством не пахнет. Отдал ему тапочки гостевые, треники неношеные, футболки с трусами. Не бог весть что, но как получилось. Есть возможность – помог. Может, карма улучшится немного? А нет – и ладно.
В госпитале тоже всё прошло как в кино. Саму начальницу увидеть не довелось. Главное, ценные указания были даны, Костика посмотрели аж целых два военных доктора и отправили оформляться на госпитализацию.
Мы вышли с Мельником на улицу и побрели к проходной, ибо на территорию нас даже на красивой машине не пустили. «Сапоги», что с них взять. Хоть и в белых халатах.
– Какие планы? – спросил я Мельника, когда мы поехали в сторону Донского монастыря.
– Да пойду на «скорую» устраиваться завтра. Работа у меня в Орле – шлак, общага – одна пьянь, и перспектив никаких. Да и поговорить почти не с кем.
– А Дима?
– Так он уже давно в Москве, в ментовке служит. В Пролетарском РУВД.
– Недалеко, можем заехать.
– Нет, пожалуй… Посрались мы с ним немного… Потом как-нибудь. Переночевать у тебя можно?
– Валяй. Поехали, продуктов купим, а то кот с голода умрет. Но перед этим съест нас.
– И охота ему бегать по такой жаре? – Витя кивнул на парня, ровно бегущего по Орджоникидзе вдоль ограды кладбища.
Я мельком глянул на бегуна. А я ведь его знаю. Вспоминал недавно. Шумов, тот самый обладатель коллекции винила. Появилась даже мысль остановиться, поговорить насчет музыки, но я ее отогнал. Скажет: «Не интересует» и побежит дальше. Чем я его увлечь могу? Знанием даты смерти Брежнева? А оно ему надо? Так что я только угукнул и чуть добавил газу, ускоряясь перед выездом на Ленинский.

* * *

Вечером позвонил Морозов. Мне даже стало стыдно немного: за последнее время я слегка самоустранился от работы в Институте питания. И не то что не до того было, просто вот на стадии подготовки бумажек мой энтузиазм сдох. Никак я себя не мог заставить заниматься этой фигней. То, что в мое время занимало три секунды редактирования таблицы, здесь выливалось в перепечатывание всего листа на машинке и рисование этих таблиц вручную, под линейку. Ладно, я этим не занимался. Но всё равно.
– Давай завтра с утра к нам, – сказал он. – Прогоним еще разочек доклад начальству, потому что к тринадцати часам едем к Евгению Ивановичу. Всё понял?
– Всё, утром буду.
Отлично, работа двигается. Надеюсь, Чазов будет доволен результатами. Вернее, он уже доволен, о ходе исследования ему докладывали, но итог – всегда приятно. А когда начальнику хорошо – и подчиненным может достаться пряников. Напечатают еще несколько статей. Опять же, в «Ланцете» можно отметиться. А в «Нэйче» их буржуинский ничего посылать не будем, раз они нас продинамили. А вот интересно, могут дать кандидатскую степень без защиты? Вместе с институтским дипломом? Смешно, конечно. Просить не буду. Я точно знаю: без ученой степени можно прожить долго и счастливо. Сам пробовал. Вообще этот факт на самооценку не повлиял никак.
Чтобы не спешить с утра, погладил рубашку и брюки с вечера. Мельник, молча наблюдавший за мной, не выдержал и спросил:
– На свидание собрался, что ли?
– Хуже. На свидание достаточно свежих носков без дырок и чистых трусов. Можно не гладить ничего даже. Тогда даме будет в сто раз приятнее блистать рядом с тобой красотой безо всяких помех. Это на работу.
– Знаешь, мать любит рассказывать про мужика из их деревни, который учиться пошел. Мол, пообещал, что будет это делать до тех пор, пока за каждое его слово не начнут давать рубль. Жили они бедно, отца на войне убили, голод, одежды нет. А он после школы в техникум пошел. Мать его умоляла пойти работать, а он не послушал…
– Ну, и чем кончилась история? – спросил я, когда пауза в рассказе слегка затянулась.
– Профессором стал в Киеве. Мать к себе забрал.
– Американская мечта на советский лад, – оценил я повествование. – Трудись упорно и будет тебе счастье. А ты к чему это рассказывал?
– Так и ты, видишь, учился и получил квартиру, машину, и на работу ходишь в рубашке с галстуком.
– Не совсем верно. Мне повезло, считай. Будто в лотерею выиграл. А с галстуком и на сто десять рублей зарплаты на работу ходят. Ладно, чтобы с утра не забыть. Вот тебе ключ запасной, когда вернусь, не знаю. Еду найдешь сам. Придешь раньше, не сочти за труд, покорми кота. Его рыба отдельно в холодильнике, только всю не давай. Если ты не против, я спать.

* * *

Вы знаете способ быстро расположить ложку в мойке так, чтобы в нее попала струя воды и брызги полетели во все стороны? Кто начал рассказывать про метки и многократные тренировки, проиграл. Достаточно подойти и открыть вентиль в единственной глаженой рубашке. Ложка сама подтянется на нужную позицию и усилит напор до необходимой кондиции. Пришлось срочно сушить одежду утюгом.
Глядя на Чазова, трудно было понять, в каком он настроении. Помариновали нас в приемной немного, но это обычное дело. К середине дня график в любом случае сдвигается.
Академик послушал Морозова, покивал итоговым цифрам. Результат оказался довольно ошеломляющим, теория ложилась в факты без изъянов. Я сидел в стороне и пытался не отсвечивать. Спросят – скажу, а с инициативой лезть нечего. Ибо она, как известно, оборачивается против самого инициатора.
Побывав в Таиланде, я удивился одной вещи. Среди местных найти любую помощь крайне просто – надо всего лишь показать человеку, что ты в этом нуждаешься. Это они карму так поднимают себе для последующих перерождений. Но если не просишь, то они тебя трогать не будут, потому что уважают желание каждого жить как ему хочется. Надо записаться в буддисты, наверное. Как там пел Высоцкий? «Хорошую религию придумали индусы – что мы, отдав концы, не умираем насовсем».
– А что предложит свежая голова товарища Панова? – вырвал меня из сладких воспоминаний голос Евгения Ивановича.
– Надо работать над схемой лечения, вот наш следующий шаг, – сказал я не раздумывая. – Приоритет в этой области не менее важен, чем открытие. Вместе с антибиотиком и препаратом висмута стоит добавить что-то, снижающее кислотность.
Смотрю, начальник согласно кивает. Морозов молчит, потому что всё идет по плану Б. Что же вы думаете, мы про это не говорили? Если бы меня не спросили, он бы сам про это сказал, только чуть позже.
– Есть же оксиды магния и алюминия… – припомнил Чазов.
– Да, маалокс и альмагель. Отличные препараты, – согласился я. – Но я немного о другом. Совсем недавно, в семьдесят восьмом вроде бы году, шведы из «Астры» запатентовали химическое соединение, которое назвали омепразол. По словам представителя компании, это и есть искомый препарат. Как они сказали, блокатор протонной помпы. Но до производства лекарства на его основе еще далеко. Идут вялые исследования.
Ага, заинтересовался. На страничке перекидного календаря записывает. Ну всё, сейчас полетят бравы молодцы на лихих конях искать шведский патент и будет у нас советский блокатор протонного насоса раньше на несколько лет. Не знал я только, что меня сейчас в эту кавалерию запишут.
– Хорошо. Надо посмотреть. Вы, Панов, отправляйтесь в патентную библиотеку, ищите там всё про этот омепразол. Жду от вас, – кивнул он Морозову, – докладную записку. Недели вам хватит? – он чиркнул еще что-то на календаре. – Теперь о хорошем. Пришло приглашение для участия в международной конференции. На вас, Игорь Александрович, и вас, Андрей Николаевич. Цюрих, конец октября. Готовьте доклад, с оформлением документов поможем, – Чазов посмотрел на меня внимательно. – Был звонок сверху.
Ага, значит, не зря я к Суслову мотаюсь. Юрий Геннадьевич там не зря свой хлеб ест.

* * *

В этот насыщенный день я не только узнал о местонахождении патентной библиотеки. На Бережковской набережной такая находится. Но к этому выдающемуся событию добавился еще и звонок от Давида.
– Привет, не ожидал. На межгород звонок не похож вроде.
– Так я в Москве, – ответил Ашхацава.
– О как! Ты же должен веселиться в Сухуме и окучивать симпатичных девчонок из санаториев. Или что-то случилось?
– Да приехал с дядей Темиром, ему в больницу ложиться.
– Хуже стало?
– Нет вроде, но он договорился обследоваться, посмотреть, как идет процесс.
– Так он у тебя?
– Какое там! Умчался по своим делам, сказал, утром вернется.
– Так давай ко мне! Хоть поешь чего-нибудь человеческого, макарон с сосисками, что ли. А то у себя там захирел на хинкалях с хачапурами.
– Пиво брать?
– Это такой риторический вопрос? На троих только бери, у меня тут в гостях парень из Орла.

* * *

Мы сидели у открытой балконной двери и лениво попивали пиво с вяленым лещом. Это был мой вклад в дружеские посиделки. Давид, веселый и загоревший, описывал практику в сухумской горбольнице, Мельник интересовался статями молодых абхазок, с которыми по уверениям Ашхацавы все было на пятерку. Помимо местных жителей в рассказе присутствовали раскованные туристки из Москвы, Ленинграда и даже почему-то Мытищ. Всех их Давид смог очаровать своей широкой кавказской натурой, объятия нижних конечностей распахивались сами собой.
– Как же Сима? – поинтересовался я насчет бывшей пассии.
– А что Сима? – ненатурально удивился «князь». – С нее не убыло, перезванивались через день. Звал к себе, обещал отдых на озере Рица, но у нее тоже практика в московской больнице. Да и родители без энтузиазма отнеслись.
– Так вы не расстаетесь?
– Мы женимся! – уверенно произнес Давид.
Тут я, конечно, обалдел.
– Серьезно?
– Серьезней некуда. Мне московская прописка нужна, чтобы зацепиться с распределением за столицу. Я поработал в Сухуми и скажу тебе – спасибо, не надо. Курортная медицина там на уровне, но что делать остальные семь месяцев? Смотреть на шторма и прописывать анальгин старушкам? Сплю и вижу. Можно, конечно, посмотреть на операционную, в которой сам Вишневский у стола стоял, но поверьте, она ничем от остальных не отличается.
– А Сима в курсе твоих матримониальных планов? – поинтересовался я.
– Еще нет, но за ней дело не станет, – Давид полез в карман, достал оттуда золотое кольцо с бриллиантом. Карата так на два. – Смотрите! Дядя Темир подогнал.
Мельник заинтересовался, взял в руки, попробовал камень на бутылке с пивом.
– Настоящий?
– Аккуратнее, – Давид забеспокоился. – Выпадет еще.
– И когда собираешься делать предложение? – я задумался, говорить Ане о планах друга или промолчать? Передаст все сестре, а Серафима возьмет и откажет Давиду. Так-то муж из него выйдет хреновый. Если хотя бы половина того, что он рассказывает про свои каникулы в Абхазии – правда, то московским медсестрам, фельдшерицам, докторицам стоит приготовиться. Нет, не буду ничего говорить – пусть сами разбираются. Небось Сима не первый год знает Давида, все его плюсы и минусы… Но я бы посмотрел на еврейско-абхазскую свадьбу. Должно быть весело.
– Ближе к концу года, – Ашхацава убрал кольцо, достал белый почтовый конверт. – Надо еще понравиться родителям Голубевой. Они меня считают неперспективным. Смотрите.
Жестом фокусника Давид достал из конверта четыре билета с печатями.
– Пугачиха! С Раймондом Паулсом. Совместный концерт в ДК МАИ.
– Тоже дядя Темир?
– Он.
– А почему какой-то вшивый дворец культуры? – я взял билеты, рассмотрел. Все верно, авиационный институт.
– Что значит вшивый? – обиделся Давид. – Да там крутой концертный зал на тысячу мест! Хотел тебе с Аней предложить, парное свидание, все дела, но тебе-то во «вшивый» ДК небось пойти не захочется… – подколол меня «князь».
– Да уж как-нибудь переживу, – покивал я. – Подавлю подушку, поразглядываю голых велосипедисток из Англии, – я небрежным жестом достал плакат «Квинов», распахнул его. – Перед заездом на стадионе «Уэмбли», город Лондон.
Глаза Мельника остекленели, даже привыкший ко всему Давид открыл рот.
– Дай! Это… тот самый?! Где?!
– Что? Не слышу! Какой-то шум в ушах.
– Пан!!!
– «Я в восьмом ряду, в восьмом ряду… – я помахал плакатом перед носом вскочившего Ашхацавы. – Меня узнайте, мой маэстро…»

* * *

После того, как все пиво было выпито, лещ съеден, а британские велосипедистки в лице советского жюри из трех нетрезвых парней получили свои баллы на конкурсе красоты, разговор свернул на политику. Я даже сначала не понял, как такое случилось. Давид обратно в Москву ехал на поезде, попутчик включил «вражьи голоса» на радиоприемнике – друг наслушался всякого разного. Начал нам пересказывать. В первую очередь про Польшу. «Солидарность» против какого-то Кани – первого секретаря пшекского ЦК. В правительстве уже фигурирует Войцех Ярузельский, и дело идет к военному положению. Но еще не дошло. Весь вопрос стоит так – с советскими танками или без.
– Первая отвалится Польша, – размахивал плакатом подвыпивший Давид. – Тридцать пять миллионов жителей спят и видят в гробу это социалистическое братство. Никакими танками их не удержать. Потом отвалится Чехословакия и Венгрия. Думаете, они забыли шестьдесять восьмой и пятьдесят шестой год? Варшавскому договору хана. В центральную Европу зайдут американцы с англичанами. Привет, НАТО.
Я поразился точности прогноза. Все ведь так и будет.
– Потом Прибалтика. Знаете, как нас там не любят?
– Слушай, Давид, харэ гнать на Союз, – набычился Мельник. – Я за него кровь проливал. Поляки, хрен с ними, пусть проваливают. Невелика потеря. А Союз мы разваливать не дадим! Не ты строил – не тебе ломать!
– Но жить-то мне!
– А что, поди плохо живешь?!
– Плохо! Вот где жизнь! – Ашхацава помахал еще раз велосипедистками. – Где хочешь селись, никаких тебе выездных комиссий и парторгов, прописок. Во что хочешь верь. Дефицита никакого!
– Кроме денег, – пошутил я, но меня даже не услышали.
– Под американцев, значит, лечь? – Мельник поперевертывал бутылки, но все они были пустыми.
– Свобода!
Давид уже был на своей волне, никого не слушал.
– Хочешь идти в политику? Пожалуйста. Журнал свой открыть? Про тяжелый рок? Хоть десять штук…
– Ты смотри, как его понесло, – Мельник повернулся ко мне. – Вроде еще даже до водки не дошли.
– Если бы дошли, – вздохнул я, – у Давы бы уже Абхазская народная республика образовалась. И сказал Исав Иакову: «Я обессилел от голода, дай мне немного этих красных бобов». Но Иаков ответил: «Продай мне твоё право первородства». – «Я умираю от голода, – сказал Исав, – и если я умру, то к чему мне богатство моего отца? Я отдам тебе мою долю». Но Иаков сказал: «Сперва поклянись, что отдашь». Исав поклялся Иакову и продал ему свою долю богатства их отца. И тогда Иаков дал Исаву еды и хлеба. Исав поел, попил и ушёл и пренебрёг своим правом первородства. Библия, Бытие, главу и стих не помню.
Оба парня обалдело на меня уставились.
– О чем это ты? – первым пришел в себя Ашхацава. – Бытие какое-то…
– Это я о тебе и твоей «похлебке», Дава.

Глава 15

Я где-то подозревал, что специфического веселья и на элитной «скорой» хватает. Ведь не может быть постоянно хорошо, так же? Но когда нам дали вызов на «ударился головой», я поначалу ничего не заподозрил. Похватали наши вещички со свежеотдохнувшим Валентином и полной бригадой пошли к машине.
Пока ехали, Валя кормил нас байками про отдых.
– Сидим с женой на остановке, ждем автобус, никого не трогаем, вдруг мимо нас «Волга», двадцать четвертая, и аккурат возле нас носом тыкается в выбежавший на дорогу фонарный столб. Мы даже испугаться не успели. Я вскочил, думаю, надо глянуть, может плохо кому стало. Тут гайцы подъехали, видать, они с этой машиной наперегонки катались. И мы с милиционером почти одновременно подошли. Открывается передняя дверца, а оттуда такой штын, что я начал по сторонам смотреть, не курит ли кто, а то взорвемся. И мужик за рулем совсем никакой. Ездить ведь легче, чем ходить. Смотрит на гаишника стеклянными глазами и спрашивает: «Знаешь, кто я?» Мент засомневался сразу, даже отступил на полшага назад. «Не знаю», – отвечает. «Вот и я тоже не в курсе», – говорит пьяный.
– И что с ним потом? – спросил наш водитель.
– Так автобус подъехал, концовка без нас. Наверное, всё зависит от ответа на вопрос, – философски заметил Валентин. – Могут прав лишить, а могут вежливо посоветовать осторожнее ездить.
– Все животные равны, но некоторые равнее, – процитировал антисоветскую книжонку Авис Акопович. Почитывает, значит, запрещеночку. – Пойдемте, наш адрес.
В дверь пришлось долго звонить. Я даже высказал гипотезу, что ударившийся головой либо потерял сознательность, либо ушел. Но тут нам открыли. Просто распахнули дверь, и мы увидели удаляющуюся спину какого-то хлопчика. Да уж, эта квартира меньше всего походила на те, в которых до этого приходилось побывать. Нет, с площадью, высотой потолков и паркетом, насквозь пропитанным мастикой от многолетнего натирания, всё было в порядке. А вот с содержимым… Натуральная блат-хата, честное слово. Противогаз бы пригодился, потому что от смеси табачного дыма, бухла и чего-то еще, чрезвычайно знакомого, начало пощипывать глаза. И окна ведь открыты. Ага, и Валентин нос трет, чтобы не чихнуть. А вот и полная тарелка папиросных бычков, ясное дело, третий компонент – конопля дикорастущая. Золотая молодежь, чтоб их. Пожалуй, даже, что и бриллиантовая. Потому что высокопоставленные соседи вряд ли стали терпеть этот шалман рядом с собой, будь возможность убрать его.
Где-то играла музыка, мимо нас прошла какая-то голая девица, не обратив внимания. Ясен пень, у нее ведь предпоследняя стадия опьянения, застенчивая. Ну это когда за стенку держатся для устойчивости. И только после этого к нам выбежал чернявый парень.
– Скорая? Наконец-то! Сюда! Что же не провели, придурки?
Последнее он не нам сказал, в сторону куда-то. Странное дело, этот вполне трезво смотрится. Лет тридцати, жгучий брюнет, с небольшой бородкой. Сильно похож на британского певца Криса Ри, кстати. Если трезвый, почему сразу не встретил?
Ого, да тут у нас веселье по полной. Некто вроде бы мужского пола сидит на полу и экспериментальным путем пытается выяснить, что случается с человеком после снятия скальпа. Голова вся в крови, то же самое и с теми частями организма, которые расположены чуть ниже. Рядом валяются пара окровавленных полотенец и разорванная пополам рубаха. Вернее, вторую половину раненый прижимает к голове.
Ну, полетели. Надо срочно вытащить пострадавшего на более сухое место, снять окровавленную одежду, вытереть кровь, наложить давящую повязку. Чем хреновы кровотечения из волосистой части головы – они чрезвычайно трудно останавливаются. Шить надо обязательно.
Я повернулся к встретившему нас парню. Ну очень знакомое лицо. Придется думать, где я его видел.
– Надо бы воды набрать, хоть немного обмыть вашего товарища. Таз, кастрюля большая, что угодно. Поможете?
Он кивнул и повел меня в ванную. Блин, тут кто-то спит. Ничего, мешать не будем. Я снял таз с крючка, сунул его под кран.
– Павлика в больницу? – спросил брюнет. Ага, имя раненого уже известно.
– Конечно. Швы надо накладывать. А что случилось здесь?
– Да по пьяной лавочке бабу не поделили. Было бы кого делить, – презрительно закончил он.
– Это ту, голую? – я кивнул в сторону коридора.
– Ага. Ирка. Та еще прошмандовка. Все трется рядом, меняет мужиков как перчатки. Или они ее.
– Извините, где я мог вас встретить? Лицо знакомое, но вы точно не Крис Ри, по-русски говорите.
– Похож? Я слышал про него, но фотографии не встречал. Где могли видеть меня? Так я тоже музыкант. Мы недавно диск выпустили. «Гимн солнцу», слышали?
Тут всё в голове и сложилось. Внук товарища Микояна, тоже Анастас. Известен под псевдонимом Намин. В будущем привезет в Союз «Скорпионз» и Оззи Осборна. Я кивнул. Шутить про наш ответ «Отелю Калифорния» на этой пластинке не хотелось. Да и воды в таз набралось достаточно. Ясно, почему нас сюда вызвали – детки-мажоры…
А с головой у хлопчика все оказалось намного серьезнее. Пока я обеспечивал водные процедуры, он потерял сознание. И не поймешь, от алкоголя или от черепно-мозговой травмы. Когда промыли место кровотечения, то к скальпированной ране в диагнозе добавился перелом костей свода черепа. Почти по центру. Весело было бы, продолби противник пострадавшего теменную кость до сагиттального синуса. Кстати, утюг, которым так удачно приложили парня по голове, рядом лежит.
Носилки уже Валентин притащил. До чего же хорошо, когда два фельдшера в бригаде. Сказка, а не работа! Вызвать бы реанимацию под перевозочку, но время не терпит. Надо везти хлопчика побыстрее, а то загружается он слишком стремительно. Я выхватил из нашего чемодана любимый многими поколениями медиков воздуховод, в просторечии «свисток», и сунул его в рот раненому. А то сейчас язык западет, будет весело. Геворкян коротко кивнул, мол, молодец, всё правильно. Ну всё, теперь точно, как в песне: голова завязана, кровь в том числе и на рукаве. Не хватает одного кровавого следа по сырой траве, но это у неумех только бывает. Стас, не говоря ни слова, потащил носилки вместе с нами. Вот постарею, внукам буду рассказывать, что с самим Наминым таскал больного. А они спросят: «А кто это такой?» и гордиться дедом не будут.
И ехать до больницы всего ничего, а на каталке в приемном покое наш пациент лежал уже в коме. Так что прав тысячу раз Геворкян, что не стал ждать помощи. Сейчас ему прямая дорога на операционный стол, дополнительную дырку в голове делать. Фамилию и имя парня нам сказали, но ни адреса, ни возраста, ни даже отчества окружающие не знали. Ничего, узнают. Ох, что там сейчас начнется. Бедным милиционерам придется выяснять, кто так неумело гладил, что случайно задел пострадавшего утюгом. Думаю, оттуда уже все разбежались. Намин молодец, только мы сунули носилки в «рафик», развернулся и ушел. Правильно сделал, потом замучаешься на допросы ходить и вспоминать, кто где водку пил. Кстати, для моих коллег он так и остался безымянным. Так что можно смело заявлять: никого не видел, занимался пациентом, не до знакомств было. А то кто ж его знает, кто и кому там череп проломил. Начнутся бои местного значения между родственниками с обеих сторон, а пострадает невинный медик, который сдуру что-то запомнил. Мне уже достаточно одной истории. Наелся до краев.

* * *

Первый раз в жизни в патентной библиотеке. Надеюсь, и последний. Как-то тут совсем невесело. Архив, короче. Я показал бумагу с ценными указаниями из четвертого управления, меня оформили и даже дали сотрудницу в помощь. Именно такой я и представлял работницу архива: старше среднего возраста, слегка утомленная и почему-то обязательно в очках и с пучком волос на голове.
У Веры Григорьевны, моего личного ассистента по патентам, всё это присутствовало. И даже варикозные вены на голенях тоже. Она выслушала мои хотелки, кивнула и пошла в хранилище. Вернулась быстро. Принесла шведский патент на омепразол. С переводом на английский, конечно же. За номером ЕР 5129. Я потянулся за папкой, и тут меня осенило. Сейчас же куча всяких других лекарств новых выходит. Про все подряд не скажу, но те, что на слуху были, вспомню же!
И мне притащили свежие патенты на медикаменты. Года за три, наверное. Энтузиазм мой быстро подугас. Я листал занудные описания препаратов, которые совершенно не помнил. Я уже думал заканчивать эту бодягу, поблагодарить за помощь, забрать копию для докладной записки, как мой взгляд наткнулся на знакомое слово. Американский патент за номером 4105776. Каптоприл. Слово, знакомое каждому гипертонику. С него всё начиналось. Потом сделали эналаприл вроде, но и это… Сейчас лечат гипертоников бета-блокаторами, антагонистами кальция, и кошмарнейшим клофелином. То, что от него во рту сушит, ладно. Там кроме этого побочки вагон. Мощное лекарство, но с ингибиторами АПФ рядом не стояло. И я знаю одного мужика, который будет мне благодарен за него по гроб жизни.
На радостях я даже расцеловал замечательную женщину Веру Григорьевну. Коробочку конфет я при знакомстве подарил, само собой, вроде вступительный взнос был, но то без души, галочку поставить. А это… Ладно, если всем советским гипертоникам сразу не получится, но тут же есть группа товарищей, как говорил мой доктор, более равных, чем другие. На них проверить можно. Я ведь точно знаю, что получится. А это убежденности в разговоре добавляет. И противопоказаний кроме почечной недостаточности и принадлежности к негроидной расе я не припомню. Впрочем, афророссиян в ЦК КПСС никогда и не было.

* * *

Шишкин был на месте. А где же еще? Нет, мог на конференцию какую-нибудь поехать. Или в отпуск. Но вот сегодня – в своем рабочем кабинете. Судя по голосу – в хорошем расположении духа. Вот и славно, а то люди в состоянии гадкого настроения плохо воспринимают предложения со стороны.
И я был встречен, и усажен, и напоен растворимым кофе. Хорошо бы сделать модными кофе-машины, а не это кислючее непоймичто с запахом чего угодно, только не того, что написано на банке. Но все мы помним про дареных коней, так что пейте и улыбайтесь. Но что за неловкость чувствует в моем присутствии Николай Евгеньевич? Да фиг с ним, тут надо срочно решать судьбу советских гипертоников.
– Так что там внезапное случилось? – спросил Шишкин, когда разлил кипяток по кружкам и пододвинул мне сахарницу. – А то голос у тебя был – будто золотую жилу нашел.
– Можно и так сказать. Был сегодня в патентной библиотеке, – сообщил я, стараясь не сильно стучать чайной ложкой по фаянсу. Профессор кивнул, давай, продолжай. – Наткнулся на один крайне интересный патент.
Я достал бумажный конверт, в который мне для сохранности сунули копии документов, и выудил из него документы на каптоприл. Шишкин сначала патент не взял почему-то, потом достал очки и углубился в чтение.
– И что тут выдающегося? – спросил он, поправляя стопку листов после беглого ознакомления.
– Всё, Николай Евгеньевич. Нет побочки, как у того, что используют сейчас. И воздействие на самый первый этап возникновения артериальной гипертензии.
Вот же… Штирлиц как никогда был близок к провалу. Сейчас в ходу «гипертония». Но Шишкин вроде не заметил оговорки. В конце концов можно свалить на кальку с английского описания.
– Твои предложения?
– Для начала посмотреть имеющиеся публикации, должны же быть какие-то испытания, раз дело дошло до производства. Закупить пробную партию, понаблюдать. Да что я вас учу? Вы же лучше меня всё это знаете, причем в подробностях: кому сказать, кого спросить, – подлил я мелкую дозу лести.
– Ну да, такой группы препаратов еще не было… – задумчиво произнес Шишкин. – У нас, конечно, не профильная база, хирургия всё же… Но если там и вправду всё так… И Евгению Ивановичу, если пойдет, понравится – он уже лет пять на этом специализируется.
Еще бы, Чазов у нас не только главный по кремлевским небожителям, он ведь кардиолог по основной специальности. А производство не сложное, наша промышленность будет клепать капотен даже в перестройку. Так зачем ждать несколько лет? Надеюсь, хоть на это деньги найдутся, в отличие от одноразового инструментария.
– А что там Лиза? – спросил я. – А то никак не могу застать ее. Звонил несколько раз, но…
О-па! Даже не думал, что светская беседа приведет к такому замешательству! Вот где собака порылась! Учудила что-то Лизавета Николаевна, век воли не видать. То-то она мне показалась холодной в кино. Поцелуй в щечку?
– Да как-то… вот… вы потом… – не нашел, что ответить папа моей, похоже, бывшей девушки.
– Николай Евгеньевич! – я попытался прервать смущенное бормотание собеседника. – Что бы там ни случилось, мое отношение к вам не изменилось.
Как я ни пытался выглядеть бодрячком, а настроение несколько снизилось. Вроде и зрело что-то такое всё лето, а обидно. С другой стороны, как там в старом анекдоте было? Если девушка вышла замуж не за тебя, то еще неизвестно, кому повезло. Вот так-то, Андрей Николаевич. И я с улыбкой повернул ключ зажигания, напевая веселую и немного злую песню: «Не говорите мне о ней, она здесь больше не живет…» Точно про меня ее напишут!

* * *

– Анна… Слушай, а я ведь не знаю твоего отчества. Фамилии тоже, впрочем.
– Александровна. Анна Александровна Азимова.
Мы болтали по телефону уже минут десять, что для меня почти рекорд. Дольше получалось только при ожидании ответа оператора при звонке в службу поддержки. Не мастер я разговаривать с трубкой. А тут как-то легко пошло, без напряга.
– Ты родственница писателя?
– Какая-то седьмая вода. Мой дедушка родился в той самой деревне Петровичи, что и Исаак Иудович. Это в Америке он стал Айзеком. Но я тебе открою секрет: истории про роботов меня мало увлекали. Зато я до девятого класса писала стихи и разрабатывала автограф, похожий на подпись Ахматовой. Это помогло мне пережить наличие легкой горбинки на носу.
– Ничего себе! Дашь почитать?
– Нет, потому что в десятом классе я сожгла три общие тетради с виршами и начала подписываться без выпендрежа. Так что ты хотел спросить?
– Как ты относишься к творчеству Аллы Борисовны?
– Пугачевой? Никак, наверное. Ты же помнишь, музыка – не моё?
– Ну вот, а я у Давида выцыганил билеты на концерт. Придется отдавать.
– Мне Серафима уже раззвенела про это событие. Ради счастья двоюродной сестры я готова пойти на жертву и посетить мероприятие.
– Так, может, сегодня Варя откроет турнир по «Эрудиту»? В прошлый раз так хорошо сыграли… – вспомнил я блестяще проведенную Аней операцию по фальшивой ночевке у подруги.
– У тебя есть губозакаточная машинка? Если нет, купи, очень полезная в хозяйстве вещь. Завтра на занятия, помнишь? А что залог успешной сдачи зачетов? Правильно, отсутствие пропусков. Но я готова привезти Кузьме кусочек рыбки. Прямо сейчас.
– Так что ж ты молчала? Кот умирает от голода! За тобой заехать?
– Вот еще. На метро быстрее. Используй оставшиеся двадцать минут, чтобы убрать следы присутствия чужих баб.
Это было жестко. Не в бровь, а в глаз. Я повесил трубку, задумался. Меня тянуло к Ане все больше и больше. Такая же яркая, как Шишкина, но умнее. Домовитая и заботливая, как Томилина, но без тараканов в голове. С чувством юмора и самоиронией. Последнее вообще очень редкое качество среди женского пола. Вот не умеют над собой пошутить. Над другими – пожалуйста. А себя любимую обсмеять?
Кузьма начал виться вокруг ног, намекая на задержку с приемом еды. Я засмеялся, почему-то вспомнив, что по-чешски кошачий корм – это жрадло.
– Будет тебе сейчас жрадло, потерпи.
Аня, Аня… Большой плюс тебе, что ты мне все четко артикулируешь – без недомолвок и намеков. Мужики же полутонов не понимают. Отсюда всякие обидки в семьях. Может, пора мне уже остепениться? Вон, Давид – вполне конкретно так себе жизненный план составил. А я болтаюсь. То там, то сям…

* * *

До чего же я любил шестой курс! И сейчас люблю. Это заслуженный отдых студента перед получением диплома и погружением в последний круг ада под названием «работа врачом». Даже зимней сессии у шестикурсников нет! Кстати, градация по сроку службы не только в армейке есть. В мединституте тоже. Ты успеваешь побыть позвонком, микробом, порошком и фельдшером. На пятом курсе – доктором, а на последнем – аж целым профессором-дембелем. Посещение занятий – мягко говоря, свободное. Или близко к этому. Научный коммунизм никуда не делся, придется посещать. Но все знают: бланк диплома уже заполнен карандашом, это первое, и план выпуска специалистов для института не отменял никто. Это, соответственно, второе. Ибо с ректора за каждого потерянного по дороге студента спросят. Поэтому нас почти не трогают.
Шишкина ожидаемо попала в группу хирургов, и в институте мы встретиться могли только теоретически. Да я и не стремился. Что с того, что победила Анна Игнатьевна? Бесконечная война с ней в мои планы и не входила. Я как «митьки» – не собираюсь никого побеждать. Мне нравится с родителями жены встречаться по праздникам, а всё остальное время про них не вспоминать.
Зато Давид развернул кипучую деятельность по переходу в стан окольцованных. И с родителями Симы успел встретиться, и бриллиант показал. Даже не помню, хорошая это примета или нет, но афродизиак, по словам «князя» – мощнейший. Наверное, есть особые волны, которые испускает кристаллическая решетка и действующие на дам соответственно. Я бы на его месте так не рвал, но что скажешь? События надо форсировать до распределения, семейную пару разъединить не могут. Есть нюансы, конечно. Если один супруг на младшем курсе, то выпускника вправе отправить хоть на архипелаг Новая Земля, дожидаться вторую половину.
Естественно, гуляй на свободе Буряце – никто бы не спешил. Но Боря находится там, откуда на распределение повлиять трудно. А просить об этом Галю – спасибо, без меня. Равно как и остальных знакомцев из верхов. Давид это прекрасно понимает, потому и претензий никаких. Закончилась темка с поездками с капельницами под мышкой – найдем другую. Очень по-деловому.
На концерт Пугачевой меня собирала Аня. Похоже, здесь это вполне светское мероприятие, поэтому идея с джинсами и футболкой была воспринята девушкой как предложение пойти работать после института шпалоукладчицей. Единственное, что я смог отвоевать – пиджак и галстук. Это я оставил дома. Только париться и потеть в зале не хватало.
Зато Аня была в шикарном шелковом платье – голубом, с умопомрачительным разрезом на спине. Не до копчика, но до крестца точно. При попытке проверить, что там под этой красотой, я получил по рукам. Ибо там может помяться, или сдвинуться, или еще что-то страшное случится. Отлучили от тела, гады. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Я это просто так не оставлю.
Поехали на машине, конечно же. Не в метро же в таких нарядах кататься. Сначала забрали пару «Голубевых», потом покрутились между Ленинградкой и Волоколамкой. Куда ехать, я представлял себе лишь приблизительно, а спутниковых навигаторов в машине не предвиделось еще лет так тридцать. Спасла ситуацию Аня. После того как стало ясно, что мы заблудились – она безо всяких глобусов московских дорог быстро позиционировала нас.
– Не спеши! Перестройся для поворота. Вот сейчас направо, потом прямо и налево.
Девушка без топографического кретинизма! Надо брать.
– Ань, – я кинул быстрый взгляд на заднее сиденье, где, обнявшись, сидели Давид с Симой, потом посмотрел на подругу. – Познакомь с родителями.
– Ого! – первой отреагировала сестра. – Смотри-ка… А меня не просил!
Вот же язва…
– Анекдот! – Давид отмер вторым. – Девушка пригласила парня к себе в гости для знакомства с её родителями. Перед тем, как позвать, она сообщила, что её отец попал в серьёзную автомобильную аварию и ему пришлось ампутировать нижнюю часть туловища…
Я повернулся к Анне. Чего же она молчит? Но глаза девушки говорили и весьма многое. В них было удивление, волнение, радость. Целый коктейль чувств.
– …это был весьма щекотливый вопрос, – продолжал рассказывать Давид, – и парень не должен был упоминать об этом. Когда приехали, отец встретил пару в дверях. Не видя нигде его жены, парень решил поинтересоваться:
– Я очень рад знакомству с вами. А где же ваша вторая половина, неужели на кухне?
Сам шучу – сам смеюсь. Миша Харченко номер два. Только вводных слов про кума не хватает. Пока Ашхацава ржал, я нашел руку Анны, сжал ее.

Глава 16

Народу возле ДК МАИ – будто бесплатно раздают нечто дефицитное. Еле воткнулся, чтобы припарковаться. Прямо в миллиметре от зеркал заднего вида, что с одной стороны, что с другой. Хорошо хоть ума хватило сначала всех высадить, а потом втискиваться.
Лишний билетик спрашивали так часто, что я даже перестал обращать на эти вопросы внимание. Аня взяла меня под руку и крепко сжала предплечье.
– Ты, Андрей, больше так не шути. А то я ведь поверить могу. Ты же знаешь, какими настойчивыми бывают еврейские девушки?
– Виноват, исправлюсь, – стандартной армейской отмазкой ответил я.
Внутри всё отличалось от уличной толчеи. Практически повторяло променад в оперном театре, когда дамы демонстрируют спутников и наряды. Только глупые мужчины думают, что женщины наряжаются и красятся ради них, любимых. Всё это они делают против других баб. Если что, это не я сказал. Только процитировал.
Вот и мы шли себе спокойно, стараясь не терять из виду Давида с Симой. А даже если бы и так, ряд и место мы помним. Идем, никого не трогаем, беседуем о всяких приятных мелочах и пытаемся наслаждаться жизнью на полную катушку.
И вдруг к Ане поворачивается сестра, начинается что-то шептать на ухо, делая квадратные глаза. Подруга ахает: «Еще одна?! Силен!» Смотрит на меня с восторгом, пытается развернуть в сторону. Ой-ой-ой, что-то происходит, мы плавно поворачиваемся влево, и раздается восклицание Давида:
– Шишкина, ты?
Оказывается, мы шли наперерез курсу Елизаветы Николаевны, старательно разглядывающей стену дома культуры и не обращающей внимания на недоумение спутника – прямо актер Гойко Митич в полный рост. Узкое, «индейское» лицо, хищный нос. Лет сорока. Белый костюм с черной бабочкой. Прямо ой-ой-ой второй раз. Лизун тоже приоделась. Платье красное с открытыми плечами и большим декольте, украшения с брюликами. Шишкина с Азимовой ревниво заценили друг друга. А ведь они очень похожи. Одного роста, высокая грудь, тонкая талия и длинные ноги… Разница в цвете волос. Одна – блондинка, другая – брюнетка.
– Привет, – деваться было некуда, и я начал представлять дам: – Аня, познакомься, это Лиза, моя однокурсница.
– Здравствуйте, – кивнула свысока Шишкина, – очень приятно. Андрей… – она повернулась к своему спутнику.
– Борисович, – закончил я за нее. – Мы коллеги, я ваш тезка, Андрей Панов, на «скорой» работаю.
– Знаю тебя, – хмыкнул глава всей цэкабэшной наркологии и сразу перешел на «ты». – Вся Москва уже знает.
Теперь померились взглядами мы. Что-то почуял Борисыч. Интересно, говорила Лизун ему обо мне? Чуйка просто кричала – будут с ним проблемы.
Мы обменялись парой ничего не значащих фраз о предстоящем концерте и разошлись.
– Бывшая твоя, да? – с лица Ани еще не успела сойти торжествующая усмешка и показавшийся мне хищным взгляд. – Она, как увидела нас, сразу в сторону начала тащить кавалера своего. Ну я и решила слегка испортить ей праздник. Ты же не обижаешься? – шаловливо улыбнулась девушка.
– Ничуть, солнце моё. Всё правильно сделала. Да, мы встречались, потом перестали.
– А она, значит, на что-то надеялась еще. Держала тебя запасным аэродромом. А тезка этот, он, наверное, на хорошем месте трудится? А то выглядит как минимум лет на пятнадцать старше, но хорош, хорош.
– В ЦКБ работает. Заведует отделением.
– Каким?
– Эй, я сейчас заревную.
– Колись!
– Наркологией. Большой человек – лечит всех деток наших цэкашных старичков.
– Видишь, угадала. Он уже приближается к возрасту, когда не сиськи ищут, а докторшу, которая инсульт распознает.
Мы посмеялись, а я себе заметочку в недрах головного мозга поставил. Анька-пулеметчица прям. Целеустремленная, на конфликт идти не боится и совсем не простая. А с другой стороны, она сама мне про всё это говорила. Честно и в лоб. Ничего нового. Лишь бы не пыталась выстроить в наших отношениях жесткую иерархию.
Всё кончается, даже плохое. Пошли в зал занять места. Концерт начался с незначительным опозданием, минут двадцать, не больше. Что вам сказать? Никогда себя поклонником Аллы Борисовны не считал. Слишком уж много утюгов были задействованы в тиражировании ее произведений. Хотя не могу не признать смелость в протаскивании на эстраду песен на стихи Цветаевой и Мандельштама, что при советской власти было весьма и весьма. Особенно смачно звучало откровенное «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных». Не то у цензоров фантазии не хватило, не то решили, что слушатель не поймет. А ведь фельдшер Капитонова, знаток искусства, весьма авторитетно вещала, что строчка «где к зловещему дегтю подмешан желток» – намек на черно-желто-белый имперский флаг. Но потом на всё это легла гламурная фигня типа мадам Брошкиной, и я интересоваться примадонной совсем перестал.
А тут… Прямо каждая песня – в душу. А игра с Паулсом в четыре руки про восьмой ряд и вовсе заставила мои слезные железы выработать некоторое количество лишней жидкости. Эх, ностальгия! Трава зеленая, сугробы глубокие, вкусовые сосочки на языке свежие, эрекция стабильная. Впрочем, последнее обстоятельство вроде и так присутствует. Вычеркиваю.
И ведь работают на сцене, от души стараются! Пот градом от софитов, а поет, и не просто так, номер отбывает. Артистка, короче. Зауважал я Аллу Борисовну. Человек она сложный, так мне с ней на пикники не ездить и детей не крестить. Эта сторона ее жизни мне по барабану.
Если честно, то вот это отношение к работе: умри, но выступи, долго оставалось для меня чем-то вроде легенды. Красивые байки. А потом мне доктор один рассказал случай. Они обслуживали концерт Тины Тернер в Москве. Году в девяносто шестом. Лет шестьдесят ей было, или около того. И тут она заболевает каким-то жестоким гриппом. Температура тридцать девять с хвостом. Коллега говорил, что лицо у нее было серым, как грунтовая дорога в засуху. Отечественные организаторы в шоке: Кремлевский дворец забит доверху, отмена шоу вгоняет их в жестокие проблемы. Однако певица попросила сделать укольчик и пошла работать. Больше двух часов с выходом на «бис». Раза четыре меняла за кулисами мокрую насквозь рубашку и снова шла на сцену. Сумасшедшие люди.
После всего мы погрузились в машину и поехали. Сначала высадили Симу, которую вызвался сопроводить до самых дверей квартиры Давид. По его собственным словам, это могло занять неопределенно долгое время, и ждать его не надо. Другой бы спорил, а мы не стали.
– Куда теперь? – спросил я молчавшую до сих пор Аню.
– А давай просто покатаемся. На Ленгоры поедем.
– Куда прикажете, – улыбнулся я.
Ехать – одно удовольствие. Поздним вечером, стоит только удалиться немного от центра, и начинает казаться, что в городе и нет почти никого, так мало встречается машин. Да и рядом совсем, по Вернадского вернуться к реке, повернуть на свежеобразованную улицу Косыгина – и вот мы на почти пустынной смотровой площадке. Постояли спинами к университету, а лицами к реке. А тут даже свежо слегка стало, иначе чем еще объяснить тот факт, что моя спутница тесно прижалась спиной к фасаду моего организма.
– А ты сентиментальный, Панов, – сказала Аня. Не осуждающе, не торжествующе, а так, констатировала факт.
– С чего это ты взяла? – недоуменно спросил я.
– Сейчас я тебе все по полочкам разложу. Ты постоянно слушаешь грустные песни. То блюзы эти, где негры жалуются на несправедливую судьбу и противную их природе необходимость работать, то какого-то безголосого мужика, от которого невеста с другом сбежала, а потом вернулась в старом синем плаще. А с недавних пор ту же историю, только про Ромео с Джульеттой. И сегодня чуть слезу не пустил на концерте. Признайся, Андрей, плачешь в кино?
– Нет еще, это следующая стадия. А ты?
– Даже над книгами иногда. Только ты никому не говори, это страшная военная тайна. Мне надо поддерживать образ независимой и слегка взбалмошной барышни, а то родители быстренько выдадут меня замуж за старого доцента Рубинчика.
Тут я вспомнил «Гойко Митича». Вот кому Лиза «отдана и век будет верна». Насчет последнего – большие сомнения. Такие яркие девушки принадлежат всем альфа-самцам и никому в отдельности.
– Если что, могу предоставить тебе политическое убежище. За это всего лишь придется убирать в квартире и стирать мои носки.
– А бурные проявления животной страсти входят в условия сделки?
– Естественно.
Аня зябко передернула плечами. Платьице не для конца сентября, хоть и бабье лето.
– Тогда поехали отсюда в более безлюдное место, мне здесь уже не нравится.
Через несколько сотен метров я нагло попрал правила дорожного движения и заехал на какую-то парковую дорожку. Там даже фонарь не горел. Далее последовало наше лихорадочное перемещение на заднее сиденье и интенсивное, но осторожное снятие изумительного платья, которому ни в коем случае нельзя было помяться.
Никогда раньше не считал себя поклонником рискованных развлечений в разных неожиданных местах. Придерживался мнения, что дома на кровати комфортнее и приятнее. А все эти примерочные, пещеры со сталактитами и прочие лесные поляны с неизбежным муравейником под задницей партнерши – для озабоченных подростков и тех взрослых, у которых не хватает денег на гостиницу. А тут на тебе, как меня пробило. Очень неожиданно и интересно. И Ане тоже понравилось, несмотря на неудобную позицию и невольные удары головой о стекло.
После любви мне пришлось выполнять роль камеристки – без посторонней помощи шедевр портняжного искусства никак не хотел возвращаться на предписанные кроем места.
– Может, ко мне поедем? – предложил я, с сожалением глядя на исчезнувшую под одеждой прекрасную грудь.
– Ага, и потом мне надо будет встать в пять утра, чтобы в вечернем платье добираться домой, а после этого клевать носом на занятиях. Мама будет в восторге.
– Жаль, всё так неожиданно началось…
– Поверила я, как же. Ты натуральный кобель, Панов. У тебя презервативы даже в машине есть!
– Все для тебя – рассветы и туманы, для тебя – моря и океаны, для тебя – цветочные поляны, для тебя! – я вдруг вспомнил эталон пошлости из своего времени.
– Андрей, – вдруг очень серьезным голосом сказала Аня. – Пожалуйста, пообещай мне…
– Что угодно, кроме госпереворота!
– Не пой при мне больше, хорошо?

* * *

– А муж у нас кто?
– Волшебник.
– Предупреждать надо.
Примерно такой диалог из знаменитого фильма пришел мне в голову, когда я попал в квартиру Азимовых. А как я там очутился? Меня заманили. На воскресный обед. Аня правильно поняла мой месседж насчет знакомства с родителями – все устроила почти мгновенно. Звонок, адресочек я уже и так знаю – думаю, и соседи меня после драки с бывшим Анечки и выносом двери хорошо запомнили.
Внутри – все тоже на высшем уровне. В прошлый раз рассмотреть все не успел – теперь же обращаю внимание на дипломы на стенах, непростые фотографии.
– И кто у нас папа? – поинтересовался я, отдавая плащ вышедшей меня встретить Анечке. Выглядела она весьма строго – черная юбка, белая блузка с высоким, стоячим воротником. Волосы заколоты наверх, в ушах сережки с бриллиантами. И никакой косметики. Но ей и не надо – природная красота не требует помад и тушей.
– Только по секрету! – девушка приложила пальчик к моим губам. – Я тебе ничего не говорила!
– Естественно.
– Папа в атомном проекте участвовал. У Сахарова работал. Сейчас на преподавательской работе.
Собственно, этого Сахарова я получил сразу возможность лицезреть на фотографии в кабинете Азимова. Туда меня привел сам профессор Александр Иосифович – пузатый лысый очкарик, внешне довольно схожий с заокеанским почти родственником, только без нелепой бороды.
Познакомились, поручкались. И сразу пожалуйте на экскурсию. «Это Лебедев, лауреат Сталинской премии, а здесь академик Гельфанд…» И рядом конечно же хозяин кабинета. И так на полчаса, без подробностей, но со званиями и несекретными заслугами. Причем представлял он эти персоналии не с придыханием, а как приятелей. И это академиков, а заодно и нобелевских лауреатов.
– Не боитесь держать Сахарова в этом вашем мемориале? – поинтересовался я.
– Да они все живы еще, – хохотнул профессор. – А с Андреем Дмитриевичем после того, как его определили в Горький, пока не общаемся. Обстановка не располагает, знаете ли… Хотя кабинет его в институте за ним, даже табличку не убирали.
Александр Иосифович ловко перевел разговор на меня любимого, тем самым показав, что тему Сахарова развивать дальше нет смысла. А там и обед подоспел. В столовой я знакомлюсь с мамой Ани – тоненькой, почти седой женщиной, несмотря на то, что выглядит лет на пятьдесят, не больше.
– Я очень. Очень одобряю вашу… дружбу, – смело выкладывает мне Дина Борисовна. – Предыдущий парень Ани… он был…
– Мама! – подруга вспыхивает маковым цветом, в глазах появляются слезы. – Я же просила!
– Все, все! Могила. Давайте обедать.
Профессор ловко открывает шампанское, разливает по бокалам. Я отказываюсь – за рулем. Но меня дружно уговаривают, обещают вызвать такси. У Александра Иосифовича есть знакомый, который занимается извозом.
Шампанское помогает – все быстро расслабляются, разговор течет непринужденно. На столе появляется бутылка коньяка, вино для дам. Мы приканчиваем мясо по-французски, переходим на десерт. Мое «птичье молоко» идет на ура, эклеры тоже не остаются без внимания. В какой-то момент я чувствую себя как дома. Умные, эрудированные люди вокруг, атмосфера настоящего семейного застолья.
Дина Борисовна уносит посуду на кухню, профессор уходит перекурить на балкон.
– Мама не разрешает папе дымить дома, – доверительно сообщает мне Аня.
– И правильно делает, – я глубоко вдыхаю, решаюсь: – Товарищ Азимова, а у тебя чемоданы есть?
– В каком смысле? – удивляется подруга.
– В прямом. Устройства для переноски личных вещей.
– Е-есть…
– А собрать их долго?
– Панов, что у тебя на уме?!
– Совместная жизнь у меня дома, – я смотрю прямо в расширяющиеся зрачки Ани. – Я хочу, чтобы ты жила вместе со мной.
Этот сильный ход производит неизгладимое впечатление на семейство Азимовых. Аня хлопает глазами, ее мама начинает «кудахтать» и суетиться. Один профессор спокоен как танк.
– Серьезное жизненное решение, молодые люди. Но препятствовать не буду, думаю, дочери будет даже полезно узнать, что такое домашнее хозяйство и чем заправляют борщ.
– Сметаной, – хмыкает Аня, внимательно на меня смотрит, кивает сама себе. После чего молча уходит собирать вещи. А я остаюсь рассказывать Александру Иосифовичу и его жене, в каких условиях будет жить дочка.
– Двухуровневый пентхаус на крыше, – вру я, не краснея. – Две раздельные ванные комнаты с джакузи.
– С чем?!
– Джакузи. Такая ванна с пузырьками.
Семейство Азимовых отпускает, они весело смеются. Чувство юмора – наше всё. Я чувствую, что сделал самое правильное решение в своей жизни.

* * *

Что-то стряслось в датском королевстве. Страшное и ужасное. Сижу на работе, никого не трогаю, медитирую на диванчике в холле. Вдруг встревоженный возглас диспетчера: «Доктор Геворкян, немедленно зайдите к главному врачу!» Авис Акопович молодой ланью промчался по коридору и скрылся в начальственном кабинете. Только для того, чтобы через десять секунд выскочить оттуда крайне встревоженным.
– Быстро, Панов, срочный вызов!
Я забежал в ординаторскую, схватил наш чемодан и помчался вниз по лестнице. За мной затопал Валентин Ильич. Только в машине доктор сообщил нам маршрут:
– Едем на Кутузовский, к самому.
Один я оказался тормозом и секунды три пытался понять, кто это такой грозный нас ждет в конце. Потом только дошло.
– А мы почему? Вроде контингент… – начал я.
– Вот, можете дотянуться и посмотреть на виновника торжества, – ткнул он пальцем в зеркало заднего вида. – Искали именно вас.
Я промолчал. Нечего распространяться, кого я знаю из звездного семейства. Прикинул только, всё ли есть из спасательного набора, если Галя опять в запой подалась. На месте будет видно. В конце концов, у небожителей всё так же, как и у остальных. Включая отходы жизнедеятельности.
На въезде во двор нас не останавливали, водила только приостановился на секунду, на посту махнули рукой, мол, поезжай дальше. У пятого подъезда зато встретили, фамилии уточнили, в салон заглянули. Вот так будет клиент загибаться, а «скорая» на пороге топтаться, пока им задницу не обследуют.
Наконец, мы попали в лифт, естественно, с сопровождающим, и поехали на пятый этаж. Вот она, квартира девяносто один, где и живет Ильич Второй. Или Леонид Первый, кому как больше нравится. На лестничной площадке еще один пост охраны. Блин, да тут даже «Машка шлюха» на стене не напишешь! Не говоря уже о дежурной закопченной ложке, торчащей где-нибудь у лифта. Впрочем, такого добра сейчас во всей стране не найти.
Вот эта приземистая пожилая женщина, наверное, домработница. К вождям любят таких набирать: с простыми лицами, отсутствием фигуры и без лишних запросов. Чтобы не думали, а работали. Хотя… Перед прислугой охрана так не тянется. Пардоньте, ошибочка вышла. Это же Первая Леди наша, Виктория Петровна!
Квартира, кстати, обычная, безо всяких колонн и золотой лепнины. Прихожая широкая, потолки высокие, так в начальственных домах это норма жизни. Брежнева-старшая скомандовала: «Пойдемте», и мы отправились по длинному коридору. Судя по его длине, мы уже в четвертом подъезде. Что-то я такое слышал, вроде объединяли квартиры. По факту получилась коммуналка-люкс.
– Галя, доченька, приехали врачи, – объявила нас Виктория Петровна.
– Ой, Андрюша, хорошо, что приехал, – не обращая никакого внимания на сопровождающих меня лиц, сказала принцесса. – Что-то со мной такое… Я же после того раза завязала, а сегодня к маме заехала, а она говорит, я сознание потеряла, – и она заплакала, шумно всхлипывая и вытирая слезы рукой.
Я приглядываюсь к Брежневой. Обмороки и ноги не держат? Походу, у дочурки бровеносца алкогольная энцефалопатия. В дальнейшем может подключиться полинейропатия того же происхождения, в результате которой пациент иногда утрачивает возможность ходить вообще.
– Сейчас, Галина Леонидовна, вас доктор посмотрит, – попытался я ее успокоить.
Она наконец нашла носовой платок и вытерла лицо.
– А ты?
– Я здесь, рядом.
Геворкян, конечно, красавчик. Каждый раз наблюдаю, как он осматривает пациентов, и диву даюсь. Ничего не пропустит, всё попальпирует, постучит, послушает. На кафедре пропедевтики, где этим вещам учат, мог бы мастер-классы показывать. И рефлексы проверит, и еще раз через время вернется. Да, понятно, времени у него больше, чем у загнанного вызовами и бесконечным приемом участкового терапевта. Но само отношение…
– Ну что же, учитывая… анамнез, – при этом доктор обращался не к пациентке, а ее маме, стоящей неподалеку и совершенно по-простонародному мнущей в руках носовой платок, – я бы рекомендовал госпитализацию для наблюдения. В неврологию. Необходимо более глубокое обследование с участием узких специалистов, которые обеспечат подбор терапии, которая позволит избежать подобных… эксцессов в будущем.
Вот последнюю фразу надо бы как-нибудь записать на диктофон и потренироваться самому говорить с этой же интонацией. Ни один артист, даже самый гениальный, с такой убедительностью не сможет произнести подобное. Вот прямо-таки хочется встать и поклониться. Как любят писать низкопробные журнализды, кто бы то ни было с большой буквы. У нас – врач.
Но Виктория Петровна, наверное, имела приобретенный иммунитет к подобным фразам.
– Это может повториться?
– Мы инъекцию для профилактики сделаем, но я…
– Послушайте, – в голосе Брежневой-старшей прорезались генеральские нотки. – Я задала четкий вопрос.
– Вероятность мала, но так как случай первый, надо обследовать детальнее и как можно быстрее, – не сдавался Геворкян. – Я настаиваю на госпитализации!
– Ладно, поедем в ЦКБ, – сдалась Виктория Петровна. – Галя, тебе помочь собраться?
– Я сама.
Ну, встречайте артистов второго плана, фельдшеров количеством два человека. Про укольчик говорили? А не сделали. Непорядок! Так что заголяем ягодицу и вводим магния сульфат. Предварительно погрев ампулу в руках, конечно. Мы же не садисты. Тут хоть и есть куда всасываться, а рисковать не стоит. Получить клеймо автора постинъекционного абсцесса у дочери генсека не очень-то хочется.
Уже в машине, когда мы ехали по Кутузовскому, Галя, лежавшая на носилках, поманила меня пальцем. Я наклонил голову, и она довольно громко прошептала:
– Андрюша, меня в какое отделение?
– В неврологию, Галина Леонидовна.
– Сколько раз тебе говорила так меня не называть!
– Но я на работе, по-другому никак.
– Ты мне коньячку купить можешь? Маленькую бутылочку? Я бы вечером в чаёк добавляла, чтобы спалось получше.
Краем глаза я заметил тщательно давящего улыбку Валентина. Ну да, я и сам еле сдерживаюсь.
– Никак нельзя. Припадок из-за бухла и возник.
– Да что… – тут Галя замерла и замолчала, устремив взгляд ввысь. Секунд через десять она продолжила как ни в чем не бывало: – …понимаешь. Ничего не будет, я тебе говорю.
– Авис Акопович, у пациентки абсанс, – сообщил Валентин.
– Включай мигалку, сирену, бегом! – скомандовал Геворкян водителю. – Быстрее, не тормози!

Глава 17

Только кремлевская «скорая» будет везти пациентку после абсанса, пусть и вошедшего в серию припадков, с мигалкой и сиреной. Ну был малый припадок, и что с того? Иногда и после десятка подобных вещей подержат в приемном, посоветуют регулярный прием противосудорожных, да и отправят домой, потому что даже в коридоре все кушетки заняты. Но с такой фамилией сирену включат и на повреждение кожных покровов типа царапины. И в приемном никто не удивился, быстро осмотрели неврологи и потащили в отделение. Виктория Петровна сразу пошла следом за дочкой. Если честно, то проявлений благодарности мы не ждали.
Как-то встретил я приятеля с городской «скорой». Я тогда уже давно на вольные хлеба ушел, так что новости с «03» мне долетали эпизодически. Стоим, делимся впечатлениями от хорошеющей жизни. Вот мой товарищ говорит, переводят нас на финансирование из Фонда обязательного медицинского страхования. Собрали сотрудников, приехал представитель ФОМС. Рассказывает, что есть система штрафов, деньги будут снимать за то-то и то-то. Озвучил довольно длинный список. Потом спрашивает, есть ли вопросы. Встает один старый фельдшер и говорит, что про штрафы понятно, а существуют ли поощрения? Страховщик впал в когнитивный диссонанс, видать, в методичке про это ничего не писали. Долго думал, потом нашелся с ответом. Вот если не оштрафуют, это и есть главное поощрение.
Вот на этой «скорой» такой принцип давно уже. Хотя пряников всё же больше.
Геворкян остался оформлять бумаги, а я вышел прогуляться по территории. Смотрю, проверенный соратник по борьбе с зеленым змием, доктор Крестовоздвиженский, стоит неподалеку и с кем-то смутно знакомым что-то обсуждает. Подошел поближе, и точно, видел я этот силуэт, Гойко Митич отечественного разлива, он же зав наркологией Трунов. Ну, раз так близко подобрался, надо поздороваться. Анатолий Варфоломеевич руку пожал, а Андрей свет Борисович решил, что правая кисть от таких занятий может развалиться, и только нехотя кивнул.
– Хорошо, что подошел, – заметил Крестовоздвиженский. – Мы тут как раз по нашему вопросу дискутируем.
– Никаких дискуссий! Я сказал – нет, и точка! – чуть раздраженно заметил Трунов. Наверное, не первый раз повторял. – Еще не хватало идти на поводу у недоучки! Артиста Высоцкого этим способом лечили уже! Такие же добренькие доктора, – он гневно зыркнул на меня, – морфием похмелье снимали! В итоге к алкоголизму получили еще наркозависимость.
Вот же сука! Он меня из-за Шишкиной топит. Поди, все узнал…
– Извините, вы точно нарколог? – не выдержал я. – Дозировка совсем другая же! МДМА не морфин, не вызывает зависимости!
Хотелось бы сказать, что я узнал о себе много нового, но увы. С фантазией у Андрея Борисовича было не очень. Кроме неоднократного повторения «щенка» и «бестолочи» он так ничего и не выдал.
Во время исполнения боевого папуасского танца волосы Трунова слегка растрепались, тщательно выстроенная прическа порушилась, и я увидел проплешину, которую наркологический начальник тщательно скрывал от посторонних взглядов. Да мы комплексуем! О, дело серьезное. Так ведь и до парика недолго. А молодая жена что скажет? Не понадобится ли выяснять уровень кальция в крови вскоре после свадьбы? А то рожкам самое время будет прорезаться.
Мы остались вдвоем с поповичем, глядя на быстро удаляющегося жгучего брюнета.
– Что теперь? – спросил Крестовоздвиженский. – Побежит ведь в верха жаловаться. Трунов памятливый.
– Очень не люблю это делать, но кто там решает вопросы, и я знаю. А самое главное: они знают меня. Если что, я ведь и на запрещенный ход пойти могу, и донести до одного папы весть, что кто-то препятствует поиску лечения для его сына.
– Это я и сам могу, – кивнул попович. – Меня же не просто так на волю отпустили, мол, ищи сам как сможешь. Есть куратор для таких случаев. Я ведь так, по-коллегиальному хотел посоветоваться, узнать мнение. Оказалось, промахнулся.
– Так работа идет? – поинтересовался я.
– Да, набрали алкашей в ЛТП, пообещали на волю выпустить после исследований. На той неделе начинаем.
– Поздравляю, – порадовался я за доктора. – Удачи вам!
– Ничего, если не получится, будем опять голых пациенток ловить, – усмехнулся Крестовоздвиженский.
– Кстати, только что сдали, – чуть тише сказал я, кивнув на приемник. – Ту самую, нашу постоянную. Энцефалопатия, был большой припадок, а потом эквивалент в машине уже.
– Да ты что… – охнул Анатолий Варфоломеевич. – Ну, к тому шло. Может, теперь за ум возьмется.
– Как же, как же… Пока ехали, коньячку просила.
– Горбатого могила исправит, – засмеялся Крестовоздвиженский. – Кстати, был у нас случай такой. Прикрепленный один начал страдать от сенильных изменений. Ну, возраст, все дела. Генерал-лейтенант, грудь в орденах, всё как положено. За какие-то заслуги его к ЦКБ прикрепили, – доктор задумался, вспоминая. – А может, детки наверх залезли. Не помню уже. Короче, дед вспомнил фронтовую юность в окопах и начал запасаться консервами во всех видах. Пенсия приличная, скоро он банками весь балкон забил. Жена ругается, а он только таскает жестянки, ну и ест, соответственно – голодную молодость заедает. Вот как-то нарвался дед на бомбажную банку и траванулся. Был ли там ботулизм, не помню уже, но откачали, промыли, положили сюда, на Волынку. Жена у этого деда – скволыжная, скандальная баба. Приходила каждый день, концерты старику устраивала. Мол, выпишут – все лично своими руками выкинешь. И что ты думаешь? Выписали его, вернулся домой и первым делом стал доказывать свое. Сразу открыл новую банку.
– Не успели?
– Уже холодный был. На похоронах народ от смеха давился.
– От судьбы не уйдешь, – заметил я. – Мы в прошлом году на городской «скорой» как-то на целую семью с ботулизмом нарвались. Таранки вяленой поели. Один мужик спасся, бухал.
– Кстати, насчет рыбы. Мне тут из Астрахани привезли такой воблы… Язык глотнуть можно! Заезжай послезавтра, я дежурю, подарю одну.

* * *

Кто думает, что Азимовы-родители были рады избавиться от дочери, единственной к тому же, тот глубоко ошибется. Нет, отпустили. Но не сразу. Сначала я, как ветхозаветный царь Валтасар в книге пророка Даниила, был взвешен и оценен. Куда там первому отделу до еврейских папы и мамы, а также дедушек и бабушек. Никакого расизма и дискриминации, моё гойское происхождение никого не волновало. Зато анализу подверглись жилищные условия, родня и, самое главное, перспективы. Ибо зарплата начинающего врача – не тот приз, который нормальные предки желают своей кровиночке.
Но все проверки я прошел. И квартира моя их удовлетворила, и техника с автомобилем, да и перспективы оказались намного радужнее, чем им представлялось после слов «заканчиваю Сеченовку, шестой курс». Короче, мой несбывшийся конкурент, старый доцент Рубинчик, вполне, кстати, реальный персонаж, проиграл мне на всех фронтах. Свадьбу прагматично решили отложить. Вот про это мероприятие они сами придумали, ни я, ни Аня даже слова такого не произнесли. В том числе и про себя.
Подлый гад Кузьма новую жительницу нашей квартиры признал, очевидно, в память о тех временах, когда бессовестно обжирался у нее в гостях. Рыжая скотина теперь предпочитала греться на дамских коленях, совершенно игнорируя моё существование. Нет, рыбу от меня он принимал, но и только. Ничего, вот запихну тебя в картонную коробку, отвезу к ветеринару, будешь потом знать, сладок ли хлеб предателя.
Естественно, в квартире сразу же стало тесно. Холостяки даже не могут себе представить, сколько места занимают баночки и тюбики с веществами непонятного предназначения. А если вспомнить про женское бельё, то понимаешь – уместиться всё это может только в самолетном ангаре. Если будет получено разрешение трамбовать вещи сапогом.
Зато в моем рационе появилась регулярная горячая еда. Разнообразная. Никогда, кстати, не думал, что традиционные рецепты еврейской кухни типа яичницы-болтуньи или макарон с сосисками так близки к тем, что я привык готовить сам. А знаменитый змеиный суп из рыбных консервов на картофельно-вермишельном бульоне и вовсе является обязательным блюдом во всех мишленовских ресторанах.
Впрочем, кухонному аспекту жизни я всегда уделял мало внимания. Очень спокойно к этому относился. Есть что-то вкусное – хорошо, сейчас съедим. Нет – обойдемся тем, что имеется в наличии. Так что ругани из-за магазинных пельмешек на ужин от меня вряд ли дождешься. Кстати, бывал я в этих ваших мишленовских ресторанах. Как по мне – ничего выдающегося, еда как еда. Официанты разве что более услужливые, так в любой турецкой харчевне они такие за жалких десять долларов чаевых.
Если честно, мне даже страшно в какой-то момент стало. Мы с Аней не ругались. Вообще. Смешные пикировки, подколки были. Но ни разу не возникло противоречий в таких глобальных вопросах, как пользование туалетом и ванной, заваривание чая и направление рулона туалетной бумаги. Эта женщина очень быстро вошла в мою жизнь и сделала так, чтобы я не смог без нее обходиться. А вдруг это часть знаменитого всемирного еврейского заговора? Она точно хочет меня поработить!
Естественно, мама Дина Борисовна в нашу жизнь попыталась проникнуть и даже укорениться. Все эти чуть ли не ежедневные визиты под предлогом привезти что-то нужное и «просто мимо проходила». Нет, последнее обстоятельство вообще сомнений не вызывало. Какой путь ни выбери с Добрынинской до Беляево, улица 1905 года по-любому на середине дороги окажется. И дело не в том, что она пыталась влезть в нашу жизнь, боже упаси. Крайне деликатная женщина, слова плохого сказать не могу. Но терпеть чужое присутствие бывает очень тяжело.
И я поехал к папе. В ФИАН, на работу. Созвонились заранее, договорились, никакого снега на голову. Встретились, пошли медленным шагом под деревьями вдоль ограды. Под ногами приятно шуршали опавшие листья, осень входила в свои права. Но деликатно, без холодного дождя в морду лица.
– Ну что случилось? Поругались?
– Да ну, перестаньте. С этим, Александр Иосифович, я бы разобрался. Тут дело намного серьезнее.
– Деньги нужны? Сколько?
– Еще хуже. Ваша жена.
– Дина? Она тут каким боком? – удивился Азимов.
– Вы знаете, сколько раз в неделю она к нам приезжает?
– Два? Три? – он замолчал. – Неужели больше? Непорядок, конечно. У нас тут на работе запарка, приходится задерживаться…
– Только я вас прошу!
– Ой, Андрей, не учите меня жить, – сказал он с местечковым акцентом. – Лучше помогите материально.
Мы посмеялись.
– Я свою жену хорошо знаю. Тревожный человек. Ладно, приму меры. Может, в отпуск скататься? Бархатный сезон, Крым…
Эх, нам бы тоже отдохнуть, да кто с учебы отпустит…
Я отъехал совсем недалеко от ФИАН, когда увидел грузчиков, печально выставляющих у входа в продуктовый магазин коробки с марокканскими апельсинами. Это я удачно зашел, надо срочно купить домой немного. И очередь скопиться не успела, до воплей «Больше одной штуки в руки не давать» еще далеко.
В ожидании открывания тары и начала торговли заморским товаром я вдруг вспомнил, что нахожусь рядом с челюстно-лицевым госпиталем. На машине – вообще пара минут. Завезу Костику, узнаю, как он там лечится. А если вдруг выздоровел и уехал, так я знаком с человеком, который их уничтожит без боязни аллергии в очень короткий промежуток времени.

* * *

Давненько я не ходил в суд. Почти каждый скоропомощник рано или поздно там очутится. Большей частью, правда, в качестве свидетеля. Гораздо реже – эксперта. А уж быть одной из сторон процесса совсем не хочется. Хотя никто не застрахован.
Если суд ерундовый, повестку могут прислать по почте. А мне вот сначала позвонил кто-то из прокуратуры, потом прислали главного специалиста по доставке повесток, я расписался в каком-то журнале и только после этого получил на руки отпечатанный на дрянной бумаге бланк, оторванный от корешка.
На занятия в этот день можно было и не ходить, дежурства на «скорой» у меня не было, так что предупреждать пришлось только Аню.
– В суд пойду завтра с утра.
– Ого. Что ты там забыл? – удивилась она. Вот оно, незамутненное сознание будущего литературоведа.
– Жена на развод подала, требует раздела жилплощади.
Надо было видеть лицо подруги.
– Шутишь?
– Какие уж тут шутки? – я показал издалека повестку. Со всеми печатями, все как положено.
В глазах Ани появились слезы.
– Прости дурака! – я обнял девушку, вдохнул запах волос. – Это по делу трупа в Пехорке. Скоропомощные дела.
Азимова ударила меня по груди раз, потом второй. Я стоически терпел. Сам виноват, переборщил. Аня никогда за словом в карман не лезла, остро шутила… А тут внезапно приняла все всерьез.
– Как я тебя только терплю?!
– Чаю?
Совместное чаепитие успокоило Аню, включилось женское любопытство.
– Так что там с судом?
– Свидетелем вызвали. Мы как-то труп обслуживали, еще на той работе, вот нашли убийц, правосудие торжествует.
– Интересно… – протянула подруга, обозначив в натянутой маечке два аппетитных полушария.
– Это не кино, – я с трудом отвел взгляд. – В жизни – крайне нудная процедура. Надеюсь, недолго продержат. Пройдусь потом по магазинам, попробую продуктов добыть. Курицу, наверное, варить поставлю, а то на этот посиневший труп в морозилке без слез смотреть невозможно.
И всё. Поговорили и забыли. Другие занятия нашлись, гораздо более интересные. Интимные.

* * *

Утром я взял паспорт и поехал. В машине только вспомнил, что дома оставил сумку, в которой лежит записная книжка. И ладно, не пропаду. Да и звонить никуда не собираюсь, а если что-то по допросу – воспользуюсь какой-нибудь одолженной бумажкой.
В суде я первым делом нос к носу столкнулся с Калиниченко. Следователь пожал мне руку, отвел в какой-то пустующий кабинет.
– Ты не трясись, прокурор насчет вас предупрежден.
– Нас?
– После тебя допросят водителя. Говори все, как было. Там главные баталии с адвокатами – впереди. Думаю, вас они тоже мучить не будут.
Собственно, так и было. Недолгий рассказ про Пехорку, пара быстрых вопросов от прокурора, потом от адвоката. Никто не допытывался, что мы делали так далеко от привычных маршрутов, за мебель в салоне автомобиля тоже никто не спросил. Подозреваемые сидели за деревянной огородкой грустные, смотрели больше в пол. Я им был совсем не интересен. Барышеву, Рассохину, Лабанову и Попову так-то ломилась натуральная вышка. Еще четверым «пехотинцам», что были на подхвате – длительные сроки. Есть от чего быть грустным.
После меня допрашивали сторожа товарищества. Я немного послушал его мычание – мужичок был явно после сильного запоя и тоже ничего интересного не озвучил. Подождал окончание его допроса и свалил по-английски, не прощаясь.
В коридоре сидели новые свидетели – среди них Миша Харченко.
– О, здорова, Панов, – искренне обрадовался он.
Мы поручкались.
– Представляешь, сегодня дежурство, так нет бы отгул дать, завгар, скотина, на завтра перенес. Ну что там? Не сильно мучают? – водитель кивнул на зал заседаний.
– Да не, сразу сунь прокурору конвертик. И судье тоже. Пять минут, и ты на свободе.
– В каком смысле?! – у Харченко глаза стали квадратными. – Я же свидетель!
– А мебель в машине?
– Так выговор же был?!
– Дело громкое, – вздохнул я. – Видел, сколько ментов у суда? Так что можешь и присесть. За компанию.
– Что же делать, Андрюх? – водитель запаниковал. – Сунешь там за меня? По дружбе.
– Я что, идиот? Это статья сразу. Дача взятки должностному лицу.
– Ай-ай-яй! – Миша аж приплясывать на месте стал. – Горю синим пламенем!
– Ладно, не кипишуй, это я так шутковал. Мстил за твои тупые анекдоты, – я хлопнул водителя по плечу. – Куму потом расскажешь, его очередь обоссаться будет. Никому твои мебеля  и калымы не интересны. Пара вопросов и дуй на подстанцию. Как там, кстати, дела?
– Да все нормалек, – Миша выдохнул. – Ленка только косячит, дай боже. Лебензон лютует, уже второй выговор дал. Как вы расстались, на ней лица нет. Ходит как в воду опущенная, того и гляди, кого-нибудь убьет на вызове.
Это было фигово.
– Ты бы познакомил ее с каким хорошим парнем, а? – Харченко был в своей стихии.
Я завис. Может, кого-то из орловцев свести с ней. Но под каким соусом?
– Подумаю. Ладно, бывай. Кстати, а что там Мельник? А то как устроился на работу, и тишина.
– Некогда ему. Он, похоже, решил все деньги мира в одно лицо заработать. Позвали его ребята, они в гараже машины чинят, так он теперь домой в общагу только переодеваться ходит. Вроде на кооператив копит. Или на тачку. Тут мнения расходятся.
– Ну, привет ему передавай. Счастливо, Миша.

* * *

Миновав оцепление возле суда, я почти сразу уткнулся в толпу у винно-водочного магазина. Народ бурлил, в очередь лезли «вас здесь не стояло», только присутствие рядом ментов остужало граждан с горящими трубами.
Я почти пробрался «на волю», когда из магазина вынырнул плешивый мужичок с хитрыми глазами. Одет он был в засаленную коричневую куртку, в правой руке нес бутылку «Русской» с уже свернутой крышкой. И двинулся прямо ко мне, будто увидел кого-то знакомого.
– Эй, земеля, третьим будешь? – плешивый ухватил меня за рукав. Рядом нарисовался бугай в кепке Олимпиада-80.
– Не буду, отпусти, – я дернул руку, забулдыга покачнулся, плеснул на меня из бутылки.
– Хрена ли ты творишь?! Продукт переводишь! – бугай прихватил меня за шиворот. И тут же получил ногой по голени.
– Ай!
Я рванулся, почти выбежал из толпы. Плешивый упал на землю, заверещал.
Что это подстава, я понял только когда на меня налетели два ментовских сержанта и быстро потащили к оцеплению.
– Да что вы творите?
– Пьяным бузишь? – крикнул один. – Пятнадцать суток захотел?
– Я трезвый.
– А пахнет водкой.
Вот зачем меня облили. Суки!

* * *

В околотке меня приняли по всем правилам: записали в журнал, освободили от содержимого карманов и отвели в камеру. Оставили одного. Никто меня не бил, не угрожал. Заперли – и все дела. Осталось только ждать.
Что это? Мелкая месть? Даже если предположить, что эти артисты погорелого театра напишут на меня заяву и кто-то решит возбудить уголовное дело, то максимум, что тут можно придумать – хулиганку. Никаких телесных повреждений я никому не наносил, даже одежду не порвал. Разве что по ноге ударил.
Меня в наркологию на освидетельствование не возили.
Впрочем, через очень короткое время я понял, что как раз уголовное дело возбудить могут. Кто мешает сейчас плешивому наставить пару синяков и сказать, что это сделал я? А он небось какой-нибудь шнырек местный, отрабатывает мелкие грешки. За литр портвейна и несколько оплеух вытерпит. Освидетельствовать меня на предмет алкогольного опьянения посредством телепатии? Легко и просто. И получается, что пьяный подонок Панов избил несчастного туберкулезника, нагло и цинично бранился нецензурной бранью, проявляя неуважение к обществу. Короче, на сколько фантазии хватит у того, кто даст команду.
Да, потом, конечно, вытащат, и дело закроют, и вообще. Но когда наступит этот чудесный миг? Вон, уже полчаса тарабаню в дверь, а меня даже в сортир отлить вывести никто не сподобился.
Через час, наверное, когда я уже подумывал наплевать на последующие неудобства и помочиться в угол, приперся какой-то мордатый крендель и, наградив в качестве поощрения тычком в печень, вывел в туалет. Там заодно я успел выпить несколько глотков довольно противной воды из зачуханного крана. Кормить и поить сегодня меня никто не собирался.
От скуки и отходняка после выброса адреналина я даже задремал. Это же ментовка, не КПЗ даже, тут можно и днем спать. Вот только сильно отдохнуть у меня не получилось: холодно и лежанка очень жесткая. Я начал думать, как передать весточку на волю. Есть же Цинев, и Юрий Геннадьевич бдит на своем посту. Я бы и Гале в ЦКБ позвонил, пожаловался на судьбу, если бы припекло. Но я даже никому не сказал, что сегодня суд! Расслабился. Калиниченко, гад такой, «не бери в голову, все будет пучком…» Сейчас мне в СИЗО припомнят избитых в Орле ментов. Интересно, пресс-хаты уже существуют? Или синие сами справятся?
И ведь никого ко мне не садят, под окнами, в отличие от кинофильмов, не изнывают страждущие передать весточку. А мент, с которым у меня случилась такая замечательная в своей лаконичности беседа, на посулы вознаграждения за звонок по нужному номеру пообещал только нанести мне телесные повреждения. Причем все посулы он уместил в простое пятибуквенное слово. И у меня язык не повернулся пошутить, где же он возьмет это самое обещанное, будучи существом мужского пола.
Я пнул стену. Что же делать?

Глава 18

Потом я еще не раз то дремал, то просыпался и пытался хотя бы ходить по тесной камере. Который там, на воле, час, я не знал. Часы-то у меня тоже отобрали. Так что, когда загремел дверной замок, я даже подумал, что это принесли пайку. Хотя тут же отогнал крамольную мысль: на довольствие задержанные попадают со следующих суток. Дадут воды попить в первый день, считай, повезло. Или это решили меня дернуть для снятия показаний? Так вечер уже, все рассосались, на службе только дежурный, а я ему совсем не интересен, и так будет чем заняться. Остался только один вариант – ко мне кого-то подселяют. Ну, если это не какой-то конченый урод, то хоть поговорить будет с кем.
– Панов, на выход, – сказали от входа. А что делать? Я же вежливый, позвали – пошел.
Проходя мимо дежурки, я посмотрел на настенные часы. Нет, правда? Всего три с половиной часа прошло? Или они остановились? Никакой ночи еще нет, и белый день в разгаре? Офигеть! Меня по лестнице провели на второй этаж, далее по длинному коридору и остановились возле двери. Мент заглянул в комнату и сразу же завел меня туда. Ого, давненько не виделись! Поклонник зубных протезов из желтого металла, с которым мы тогда в гаражах общались. И снова в гражданском.
– Садитесь, – хмуро кивнул опер на казенный советский стул.
Мне всегда казалось, что дизайн этой мебели разрабатывался тупорылыми садистами, до того нелепо они выглядели в любом интерьере. Вот у Борхеса, помнится, был рассказ про то, как нашли мебель для инопланетчиков и как это обстоятельство привело в ужас свидетелей этого дела. Наверняка аргентинец про советские стулья писал.
– Что, весело, Панов? – с каким-то злорадством спросил блюститель закона. Блин, даже звание его не знаю.
– Вы бы представились, – заметил я. Странно, никакого страха я не чувствовал. Вот так, наверное, старые сидельцы спокойно относятся к следующему сроку, ибо тюрьма им – дом родной. У меня, конечно, другие резоны, но я тоже отрицательных эмоций еще не испытывал.
– Протокол подписывать будешь – узнаешь. Светит тебе, гражданин Панов, срок не очень большой. Во-первых, за причинение телесных повреждений гражданину Тарасевичу, статья 109, там санкция мелкая, до двух лет. Плюс 191 прим, сопротивление сотруднику, от года до пятерки. Ну ты у нас первоход, характеристики тебе дадут хорошие, наверное. Так что суммарно года на три.
Он вскочил на ноги, обошел обшарпанный стол и остановился возле меня. Крутить головой, следя за его перемещениями, я не стал. Поэтому, когда он наклонился и заорал мне прямо в ухо, это получилось довольно неожиданно.
– А ты знаешь, тварь, что у Осипова два пальца на руке ампутировали? А Гордеев на одно ухо не слышит?
– Это кто, извините?
В ответ мент схватил толстенный фолиант и со всей дури стукнул меня им по темечку. Не самое приятное ощущение, честно признаюсь. В голове зазвенело, а ко всему я еще и язык прикусил. Ну, говнюк, я тебе этого не прощу!
– Это наши сотрудники, которых ты с дружками покалечил! Да я тебя! В камеру к уголовникам! Там таких красавчиков любят!
– Даже не сомневаюсь. Аж целому менту ухо сломал. А точно сломал? Справочку из травмпункта покажете?
– На ознакомлении с делом почитаешь, пидорок. Машкой на зону пойдешь!
– Вы извините, это ваше официальное заявление? В протокол внесете?
Для себя я решил повыпендриваться. Будут бить – есть шанс, что погасят быстрее. Как кто-то советовал, в таких случаях лучше не признаваться ни в чем. А лучше молчать.
Тут, правда, выяснилось, что золотозубика показания вообще не волнуют, и он показал мне простой носок, из какой-то синтетической дряни, чем-то заполненный.
– Это песок, – зачем-то объяснил он мне. – Следов не остается, но почки и прочее нутро я тебе отобью. Ты, сука, в этом кабинете много здоровья оставишь.
Проверить эффективность приема мне не довелось. Будем считать, крупно повезло. Потому что дверь позади меня распахнулась, и вошел кто-то, не слишком здесь ожидаемый. Зубастик встрепенулся, но сказать ничего не успел. Ибо за первым вломился второй, а за ним и третий. Поступь у всех них была почти балетная. Показалось ли мне, или стекла в оконной раме действительно задрожали?
– Ну что, Андрей Николаевич, развлекаемся? – спросил знакомый голос, и его обладатель прошел вперед и сел на любезно освобожденный стул прямо напротив меня.
Ого. Да тут про сегодняшний день будут долго легенды рассказывать. В основном шепотом. Ибо вряд ли ранее сюда заглядывал генерал КГБ при параде – в мундире и фуражке, в штанах с лампасами… Цинев брезгливо пододвинул к себе бланк протокола допроса, еще пустой, хмыкнул и посмотрел на меня.
– Здравствуйте, товарищ ге…
– Не на плацу. Здравствуйте, Андрей. Всё в порядке у вас?
– В общем, да, Георгий Карпович. Слегка побили, но до гестапо пока не дошло.
– Ну пойдем тогда. Этого – задержать, – сказал он уже своим сопровождающим.
И мы пошли на первый этаж, где присутствовали еще трое мордоворотов с кулаками размером с мою голову. Дежурный трясущимися руками выдал мои вещи.
Рассовывая по карманам свой скарб, я наблюдал, как лейтенант сдает журнал учета следакам, рядом стоят понятые. Может, в какой другой ситуации я бы посочувствовал всем им, но не сегодня. Что-то прогнило в «ментовском королевстве». После убийства в Пехорке, как шептались в зале суда, по компрометирующим обстоятельствам было уволено более трех сотен сотрудников линейных отделений милиции, а одно – так и вовсе расформировано.
Застегивая ремешок часов, я посмотрел на циферблат. Почти пять уже. Сходил по магазинам за продуктами, называется. И бульончик сварил, конечно же. Да Аня меня распнет.
Мы вышли на улицу, и я снова поблагодарил Цинева.
– Только как вы меня нашли? – спросил я его.
– Невесте своей спасибо скажете. Вас домой подвезти?
– Лучше до суда. У меня там машина припаркована.
– Давайте, отдыхайте. Свяжутся потом с вами, подскажут, как заявление написать.
– Вот не хотелось бы в это влезать, Георгий Карпович. Честное слово, и так забот…
– А кому сейчас легко? Надо же этого Трегубова до конца дожимать. Там целая банда – фальсификация дел, причинения тяжких телесных и так далее…
Генерал кивнул, снял фуражку, провел рукой по своей лысой голове, буркнул «До свидания» и укатил вдаль на служебной «Чайке». До моего транспорта меня довез молчаливый амбал, которому «жигуль» был явно мал. Наверное, на переднее сиденье рядом с ним никто и не садится.
Дома меня ждала заплаканная Аня с группой поддержки в виде мамы.
– Андрюша, я уже не знала, что и делать! – она бросилась меня обнимать.
– Подождать, пока я переоденусь. Насекомых на мне, скорее всего нет, но гарантии дать не могу.
Кто-то позвонил в дверь, и я невольно оглянулся. Кого-то еще принесло? Опять в околоток?
– Я открою, – сказала Аня и спросила: – Кто там?
Точно, паранойя заразна. В глазок она почему-то смотреть не стала.
– Я, дочка, – донеслось снаружи.
Зашел Александр Иосифович, который, увидев меня, сразу сменил озабоченное выражение лица на удовлетворенное.
– Всем здравствуйте. А я смотрю, машина у подъезда. Значит, пропажа нашлась, и корвалол не понадобится. Что хоть случилось?
– Недоразумение с милицией, всё разрешилось, – буркнул я.
Хоть и понимал, что они переживают не только за дочку, но немного и за меня, обсуждать это сейчас никак не хотелось.
– Ну, раз всё закончилось, мы пойдем, пожалуй, – очевидно, всё правильно поняв, сказал Азимов-папа. – Диночка, дорогая, пойдем домой, не будем мешать молодым.
– Так давайте я вас отвезу, – предложил я. – Переоденусь быстренько…
– Да найдем как добраться, – оборвала меня Дина Борисовна. Не очень довольной она выглядела. Да и понятное дело, кому понравится, что почти зятя сажают в КПЗ.
Мы остались одни. Первым делом я снял одежду. Избавиться от ощущения, что я как минимум месяц не мылся, никак не получалось. Не одеваясь, в одних трусах пошел на кухню. Кузьма молча уставился на меня, будто спрашивал: «И что это было?» Аня же пыталась зажечь спичку, чтобы вскипятить чайник.
– Ну расскажи мне краткую историю моего спасения, и я пойду в душ.
– А что? – спросила она. – Пришла домой, тебя нет и нет. Подождала, еще подождала. Потом поехала к суду. Смотрю, машина твоя стоит. Я внутрь, там сказали, что все заседания кончились. Тут я поняла, что-то не так, – и Аня заплакала, бросив спичечный коробок на стол.
– Так, хватит рыдать, – я подошел, приобнял девушку. – Дальше что было?
– Вернулась домой, набрала родителям, – Аня освободилась, включила воду в мойке, умылась. – Нашла записную книжку твою, начала звонить.
– Кому? – удивился я.
– Всем подряд. Потому что спросила сначала у Давида, он не знал ничего. Потом поняла, что женщин можно во внимание не брать. Ну, и вот Георгий Карпович этот, он сказал, что всё устроит. Потом перезвонил… через полчаса, наверное… сообщил, что всё в порядке, скоро ты дома будешь! – последние слова Аня опять прорыдала. – Я пока ждала, думала, с ума сойду!
– Всё, я здесь, ничего страшного не произошло. Давай я помоюсь, и мы поедим чего-нибудь. Надеюсь, голодом морить ты меня не будешь?

* * *

В институте всё знали. К счастью, не все, а только крайне заинтересованные лица. На первую пару я чуть опоздал, так что допрос начался на маленьком перерыве между парами. Неразлучная парочка – Давид и Сима, которым, конечно, хотелось узнать все подробности. Ясное дело, сначала Аня звонит, что я пропал, потом я появляюсь. Тут у кого угодно разовьется приступ острого любопытства. А уж поучаствовать в судьбе друга и сестры сам бог велел. Не успел я выдать и половины заготовленных отмазок, как в учебную комнату заглянула лаборантка кафедры.
– Панов? Очень хорошо. В ректорат вызывают. Прямо сейчас.
Ну вот, теперь и про это расспросы начнутся. Не каждый день студента срывают с занятий и вызывают к самому главному в институте. Обычно и деканат справляется с текучкой.
– Сумку мою возьмешь, если что? – спросил я Ашхацаву.
– У нас вообще-то еще две пары здесь, – ответил Давид. – Надеюсь, ты вернешься. Может, халатами поменяемся? У меня более свежо выглядит.
– Хм, даже не подумал об этом. Давай.
В приемную ректора я пришел минут через пять. А что, пока дойдешь, пока соберешься с мыслями… Секретарша показала на дверь – мол, вперед, только вас и ждут.
Петров сидел в компании Яркина, институтского партийного босса. После того как я продинамил его с должностью комсорга курса, мы время от времени встречались в коридорах института, и Борис Константинович почти каждый раз интересовался ходом исследований, на участие в которых я ссылался. Не иначе, отрабатывал направляющую роль партийной организации.
Сейчас начальники вели себя почти неформально: сняли пиджаки и пили чай. Когда я заходил, Яркин как раз потянулся к вазочке с печеньем.
– Проходи, Панов, присаживайся, – на правах хозяина пригласил меня ректор. – Будем думать, что с тобой делать.
Тон с самого начала был полушутливый, так что я особо не напрягался. Уж в родном институте за мной косяков не наблюдалось, бояться нечего. Ну, и план подготовки специалистов. Иногда перекосы социалистического хозяйствования на пользу отдельному человеку пойти могут.
– Наливай, недавно заварили, – пододвинул мне чайник Яркин.
– Есть за вами, товарищ Панов, грешки, – продолжил Петров. – А именно, пренебрежение интересами альма матер. В конференции участвовали? – загнул он палец. – В «Ланцете» публикация была? В институтский сборник материал подготовлен? Не подготовлен! Вот о чем может подумать руководитель, если студент ведет себя подобным образом, а, Борис Константинович?
– Загордился, – улыбнулся парторг. – Пора приземлять.
Надо было спасать ситуацию.
– Так я только «за». Статью в сборник хоть завтра сдам. Оригинал публикации в журнал немного переделаю, и готово. Но вот там же соавтор… Не наш.
– Это мы переживем, – сказал Яркин. – А по результатам поездки в Вену доклад на институтской конференции. В ноябре.
– Никак не получится в ноябре, – я с сожалением отодвинул чашку. – У нас же буквально через полторы недели Цюрих. Вот, собирался не сегодня-завтра заявление в деканат писать.
– Про это знаем, – сказал ректор. – Звонил Евгений Иванович. Что ж, дело хорошее…
Дальше пошли слова из серии «не посрамить» и «достойно представить». Стандартный набор напутствий, короче. Жаль, Яркин зажилил печеньки, так и оставил вазочку возле себя, пришлось пустой чай пить.
Зачем вызывали, я так и не понял. Сообщить то, что я и так знаю. Впрочем, партком решил поиметь с меня хоть что-то. Оказывается, про ленинские места не один я помню. Видать, брошюра «Ленин в Цюрихе», написанная одним нобелевским лауреатом по литературе, пользуется популярностью. Блин, лишь бы не пошутить об этом в официальных беседах.
Короче, Яркин наказал обязательно эти самые места посетить, а в музее оставить запись от партийной и комсомольской организации института. И фотоотчет после поездки занести. Вот же жучила! Даже не поинтересовался, есть ли у меня фотоаппарат. Да что там, пленку я за свои покупать должен? И фотографии печатать тоже? Да, суммы копеечные, но больше недоверие па рит.
Кстати, с выездной комиссией и прочими атрибутами маразма в этот раз обошлось вообще легко и без проблем. Сплошная профанация. Три минуты – и на свободе с полным одобрением. Как в том анекдоте про экзамен по истории для блатного абитуриента: «А вы знаете, что была Вторая мировая война? – Да. – Отличные знания, идите, пять».
Оказалось, я напрасно учил фамилию главного швейцарского коммуниста Армана Маньена. К тому же у них там тупо партия труда какая-то. Зато выпускают газету с французским названием и еженедельники с немецким и итальянским. Где-то у меня записаны эти охрененные имена. Зачем мне эти сведения? Там, наверное, три коммуниста на всю страну! Яркину за свои командировочные покупать эту макулатуру не буду, пусть в Ленинку идет и любуется. Он, правда, не настаивал, намекнул только.

* * *

Возвращаюсь домой, а Аня стоит и пристально смотрит на облетевший клен, растущий у нас во дворе. Дерево обычное, что на него глазеть? Ни разу не редкость для Москвы.
– Листья кленовые вижу на ясене? – спросил я, обхватив подругу сзади. – Что показывают?
– Кузьма застрял на дереве, представляешь? – она ткнула пальцем куда-то вверх. В подтверждение оттуда донесся жалобный мяв.
– Слезет, – философски заметил я. – У котов это получается.
– Он боится! Надо вызвать пожарных… – с сомнением ответила она. – Их же можно попросить? Я бы сама полезла, но дерево тонкое, боюсь, сломается.
– Вряд ли они согласятся, – заметил я.
До службы спасения и сообщений про спасенных котиков еще остается не один год. Пожарные пока занимаются тушением огня во всех проявлениях.
– Андрей, как ты можешь так равнодушно к этому относиться?
– А что мне будет, если я спасу этого обжору?
– Что угодно! – совершенно опрометчиво ответила Аня.
– Я запомню эти слова, – хищно улыбнувшись, сказал я. – И не вздумай потом отнекиваться!
– Что ты собрался делать? – спросила девушка, наверное, уже пожалевшая о своих словах. – Не вздумай пилить дерево!
– Все будут целы, – пообещал я. – Через две минуты ты получишь возможность подержать в руках рыжее и совершенно наглое существо. Жди!
Мне понадобилось даже меньшее количество времени. Вернувшись, я произвел несколько магических пассов возле ствола клена, и буквально секунд через десять Кузьма с довольными криками спустился добровольно и безо всяких проблем.
– Очень знакомый запах. И куда ты ходил?
– Экстракт валерианы, – честно признался я. – Купил в аптеке за углом. Вспомнил, как этот алкаш гонял пустой пузырек на улице, вот и подумал, что поможет. Слушай, женщина, моё желание! И не говори, что не обещала! – торжественным голосом произнес я.
– Я готова, мой повелитель, – подруга весьма сладострастно улыбнулась.
– Хочу целую сковородку жареной картошки! И две бутылки пива! Нет, три. А то, про что ты подумала, – я приобнял Аню за талию, – само собой разумеется.

* * *

Поход в аптеку имел и другие важные последствия. О которых я ничего не сказал ни Ане, ни кому бы то ни было еще. Думаю, дело может выгореть очень интересное.
Я уже выходил, когда стоявшая за мной женщина спросила «что-нибудь от аллергии». И тут у меня случилось гениальное озарение. Это вам не просто так, когда сработала интуиция или вы верно угадали прикуп на мизере. Такое иногда бывает пару раз в жизни. А у большинства населения – и ни одного.
Я будто попал на лекцию по фарме в той жизни и услышал, как лектор распинается по поводу великолепного изобретения советских химиков, которые разработали димебон, чудо-лекарство, на голову выше всего остального, и вообще. И в самом деле, это добро назначалось направо и налево до середины девяностых. А потом препарат не выдержал конкурентной борьбы и выпуск прекратили. Фигня? Не-е-е, совсем наоборот. Чуть позже выяснилось, что копеечный препарат помогает не только от аллергии, но и от главного мозгового недуга старичков всего мира – болезни Альцгеймера. И патент в 2009 году выкупила компания «Пфайзер». За семьсот с лишним… Миллионов. Долларов. Потому что болезнь дорогая, на нее тратится больше триллиона тех же денежных единиц в год.
Потом там было что-то с клиническими исследованиями, крысы-мыши, но факт остается фактом: обладатель патента получил хороший приз. Короче, я хочу это лекарство. Целиком и полностью. Чтобы никакая большая фарма ничего без меня сделать не могла.

* * *

В институте меня опять поймал Давид, затащил в пустую аудиторию. Вид у него был довольный, можно даже сказать, счастливый.
– Чего это ты сегодня при параде?
Я осмотрел парня с ног до головы. Начищенные ботинки, брюки со стрелками, белоснежная рубашка с галстуком.
– Делаю предложение Симке. Все, решился.
– Э… А как же конец года, узнать друг друга получше?
– Да мы пять лет нос к носу!
– Дава, семейная жизнь – это совсем другое. Вот привез я к себе Аню, и знаешь, человек открылся совсем с другой стороны.
– Плохой?
– Нет, что ты… Просто дома Азимова не такая, как на публике. Более мягкая, домашняя. Уязвимая даже. Так же и с Симой у тебя может быть. У ну как она храпит по ночам? Или одеяло на себя стягивает? Поживите вместе, притритесь…
Давид сначала засмеялся, потом задумался. Мотнул головой:
– Нет, делаю предложение. Ноябрь – ждать загса, потом декабрь, свадьба, то-се… А там уже списки составляют по распределению. Хорошие места москвичи забьют – и все.
Я пожал плечами:
– Дело твое.
– Жена-врачиха, это же самый, как говорят евреи, цимес, – Давид сам себя воодушевлял. – Вот загибай пальцы. Всегда тебе выдаст больничный. Это раз. Само собой медицина. Пропишет нужные таблетки, найдет самые современные лекарства…
– Это ты и сам можешь.
– Самолечение у нас запрещено! – Ашхацава назидательно поднял палец. – Потом третье. Педиатрия. Даже самая распоследняя докторша понимает, как лечить своих детей, и не даст их угробить участковому врачу.
– Есть и четвертое?
– А как же… Все узкие врачи в знакомых – подобрать очки дяде Темиру, сдать кровь тете Амзе… Не боятся крови и грязи, – загнул пятый палец «князь».
– …и смерти, – закончил я за него. – Будет у тебя Сима всеми похоронами распоряжаться. Наивный ты, Дава, и нажрешься еще «семейной» медицины по самое не могу…
– Это почему же? – набычился парень.
– Загибай пальцы на другой руке. У жены-докторши нет разделения на семью и работу. Если Сима окажется хорошим доктором, а, судя по ее отношению к учебе, она будет жилы рвать. Ты же помнишь, как она ходила скандалить в деканат, чтобы ей разрешили экзамен пересдавать с четверки? Значит, всю работу она будет нести домой… Да и пациентам, небось, даст домашний номер.
– Ну допустим, – Давид слегка взгрустнул.
– Второе. Все болячки заразные, инфекции всякие – тоже в дом. А если маленький ребенок? Из декрета надо когда-нибудь выходить? Третье. Цинизм, матерщина. Чем больше врач, особенно молодой, видит боли и страданий – тем сильнее защита психики выстраивается. Четвертый пальчик загибай – никто молочком тебя под колыбельную лечить не будет. Только покажи жене фурункул на ноге – мигом найдет любимый скальпель и вскроет.
Собравшийся возражать Давид поперхнулся.
– Шестое. Врачи теряют личные границы. Зайти в туалет, когда ты сидишь на толчке – милое дело. Ой, да что я там у тебя не видела… Вишенкой на торте – гиперконтроль. Тоже профессиональная деформация – пациенты бывают разные, в том числе дебилы. Постепенно привыкаешь все контролировать до последней запятой, иначе кто-нибудь обязательно дуба даст. А как оно будет работать в семье? Задумывался? Тебя пасти будут от и до. Взвоешь через год.
Давид сидел, опустив голову. Тяжело вздыхал.
– Что же делать?
– Твоя жизнь, тебе решать. Надо понимать, что женишься не на докторе, а на девушке. А работа – фигня. На это смотри в последнюю очередь. Борщ даже малярши варят, представляешь?

Глава 19

Утром шестнадцатого октября я взял малый джентльменский набор из пресловутой коробки конфет и букетика хризантем и поехал на Бережковскую набережную. А что, пятница – не хуже любого другого дня недели для хорошего дела. Не считая выходных, конечно. Получается, зря зарекался ходить в патентную библиотеку. Сказать, что Вера Григорьевна удивилась, когда я ее нашел – очень слабо. Подозреваю, что ей на этой работе впервые цветы кто-то подарил. Я рассыпался в благодарностях, мол, так хорошо помогла и прочее. Короче, минут через пять она была готова почти на всё. Наверное, в личном плане – тоже. Волосы поправляла очень эротично. Ну, то есть она так думала, наверное. Но мои помыслы так далеко не заходили. Меня интересовал исключительно обзор антигистаминов отечественного производства. Вообще всех. Не так уж их и много. И антагонистов кальция попросил еще для конспирации.
Не прошло и часа, как я нашел искомое. Не был бы так заинтересован, фиг бы я вспомнил международное название. Но с учетом узости выбора латрепирдин оказался единственным кандидатом. Я честно выписал себе в блокнотик номер патента. Достаточно для начала. Кого смущает якобы неаппетитное название, тот не изучал иммунологию. После глобулярного белка пропердина всё остальное смешным уже не кажется.
Ну и всё, остается дело за малым. Долететь в любимый город революционеров всех мастей, а также Карла Густава Юнга и Томаса Манна с Джеймсом Джойсом. Последних двух я даже не пытался читать, но имена знаю. Короче, в Цюрихе я получу наконец-то доступ к своим кровно заработанным деньгам от двойного Джонсона и воплощу в жизнь свою идею. Думаю, оторваться от куратора я смогу, не может же он следить за всеми членами делегации одновременно.
Сегодня у меня еще один важный визит: Игорь проводит первое собрание кружка анонимных алкоголиков. Аж шесть человек набрал по своим знакомым. Несколько раз мы созванивались, уточняли, что да как, пришлось еще раз доказывать ему, мол, процедура не для кого-то, а для него. Я даже немного пожалел, что ввязался в это. Надо было другую отмазку придумать тогда. Но что поделаешь, придется консультировать.
Собрались на чьей-то квартире. Попроще, без охранника внизу, хотя и дом номенклатурный. Пять мужчин от тридцати до сорока, наверное, и одна дама. Возраст последней определить на глаз было трудно. Знаете, есть такие, про них говорят «маленькая собачка – до смерти щенок». Вот и эта, крохотная, щупленькая, не то тридцать пять, не то все пятьдесят с длинным хвостом.
С самого начала я предупредил, что называть друг друга только по именам, не перебивать и, вообще, относиться уважительно. Ну сели, трое на диван, еще парочка по креслам, а мы с Игорем – на стульях.
На этом нормальная часть закончилась и начался бардак. Сначала вяло слушали правила. Типа «где смеяться?». Потом никто не хотел рассказывать о своих алкогольных приключениях и прочих злосчастьях. Наконец, малину испортила вот эта самая дамочка, которую звали Надей. Она встала и заявила, что в гробу она видала трезвую жизнь, потому что от скуки повеситься можно. И позвала всех желающих поехать в какому-то Кирюхе, у которого будет квартирник, а после, естественно, бухач. И наш коллектив за одну минуту похудел до трех человек: я, Игорь и хозяин квартиры Николай.
Вот так и закончилось первое собрание группы анонимных алкоголиков в СССР. ЛТП на них не хватает, вот что я думаю. Там с воздержанием и стимуляцией намного суровее.

* * *

«Уважаемые пассажиры, наш самолет осуществил посадку в аэропорту Цюриха. Просьба не покидать…» Летели Аэрофлотом, естественно. Кто же драгоценную валюту будет дарить иностранным авиакомпаниям? Мантра, впрочем, сработала: никто не рванул срочно доставать ручную кладь и участвовать в забеге «Кто первый окажется у двери». Будто и не с соотечественниками летим. Кстати, может, так и есть. «Выездные» в Союзе – отдельный биологический вид. Размножаются только в своем кругу, рождаются сразу с золотой ложкой во рту.
Делегация собралась чуть побольше, чем в прошлый раз. Мы с Морозовым опять были в игноре: остальные участники холодно кивнули Игорю Александровичу, а на меня и вовсе смотрели как на пустое место. Общались строго между собой, типа чужие здесь не ходят. Меня этот снобизм даже забавлять начал. Одно только исключение и было – глава всей этой шайки, академик из Харькова, Любовь Трофимовна Малая. Сказали, что она чуть ли не бессменный руководитель советских медицинских коллективов, выезжающих за границу.
Маленькая, пожалуй, даже приземистая. Вроде и не полная, но какая-то широкая. Улыбка вполне искренняя. Она выбрала меня собеседником еще в Шереметьево. И вообще, шефство установила. Потребовала посадить рядом с собой и все четыре часа рассказывала о своей судьбе и карьере. Оказалось, что жизнь ее потрепала. Успела Люба и на войне побывать, все четыре года по эвакогоспиталям. Но про это она вскользь упомянула, зато про свою научную карьеру соловьем пела. Меня, правда, немного смутило, как это она написала монографию «Рак легкого», работая в терапевтическом стационаре, но чего в жизни ни случается.
Под конец полета выяснилось, что Малая – просто великий диагност. Только этому не все верят.
– Представляете, привозят женщину в больницу, а она прямо ко мне в кабинет забежала и говорит: «Любовь Трофимовна, я доктору со ”скорой” ваш диагноз сказала. Так он ответил, что такой болезни нет, это Малая сама ее придумала».
Я еле сдержал смех, представляя, как это простая смертная из приемника забегает прямо в кабинет к академику жаловаться на происки негодяев со «скорой». А что, у нас страна победившей демократии, бывает, наверное.
Немного утомившись от повествования, я чуть выпал из реальности, не забывая, впрочем, кивать и угукать. Так что встрепенулся только после начала объявления о посадке, на которое академик не обратила никакого внимания.
– …и я прохожу по коридору, смотрю, женщина сидит. Я к ней наклонилась и говорю: «Бедняжечка, да у вас же системная красная волчанка!» Она заплакала, обнимать меня начала. Оказалось, ей три года диагноз поставить не могли, по больницам гоняли…
Доктор Хаус в юбке – такой вывод я для себя сделал. Но без наркомании и мизантропии. Будем дружить.
Зато в аэропорту Цюриха – Клотене – Малая преобразилась: в голосе появились командные нотки, и она чуть ли не строем повела всех на паспортный контроль. Куратор от чекистов, некий Коваленя, суровый белорус лет сорока, только стоял в стороне и не вмешивался. Кто его знает, может, он тоже с врачами сто первый раз выезжает, и у них с академицей всё давно оговорено.
Швейцарские пограничники, наверное, проходят специальную школу покер-фейса. В этом деле они совершенно спокойно могут соревноваться не только с гвардейцами у Букингемского дворца, но даже и с часовыми у Мавзолея. Глядя на эти суровые лица, начинаешь сомневаться, а живые ли это люди. Но пропустили всех без проблем. За что им честь и хвала, конечно.
Посольский чин встречал нас у выхода из аэропорта. Или он консульский? Неважно, эту фигуру в фетровой шляпе и сером мешковатом плаще фасона «выполним задания второй пятилетки досрочно!» можно помещать на постамент с надписью «Зовьетбургер». Вот откуда только эта недовольная физиономия берется? У вас там в МГИМО так учат рожи корчить? Как же, его сиятельство побеспокоили, заставили жопку приподнять. Ты здесь занимаешь должность старшего куда пошлют, ниже тебя нет никого! Так что грузи врачебное сообщество в транспорт и поехали!
Кстати, подали нам «мерседес». Не хухры-мухры. Автобус, конечно, но об этом можно не упоминать. Сядет доктор медицинских наук у себя на кафедре, да и сообщит собравшимся: «Из аэропорта ”на мерседесе О-307” ехали. Удачная модель». И все поймут – вот она, жизнь-то где. Транспорт, скорее всего, арендовали. Ибо водила по-русски не знал ни слова. Но честно помог погрузить скарб.
Дорога заняла минут пятнадцать, не больше. Что нам опять попался самый дешманский район, можно было узнать по обилию арабов и евроафриканцев. Белые здесь явно были в меньшинстве. Мои подозрения подтвердила и Любовь Трофимовна, сказавшая, что советские делегации постоянно селят в этом Швамендингене. Не знающая ни одного иностранного языка Малая произнесла заковыристое название без запинки. Усвоила, значит.
Гостиница ожидаемо была минус пять звезд, семиэтажная бетонная коробка с видом на шоссе и довольно мощную развязку. Это чудо называлось просто «B&amp;B Hotel». Ну понятно, какое здание, такое и имя. Зато наши светила заходили в лобби, будто их на берегу озера в какой-нибудь «Ритц» селить будут.
По номерам распределяли после повторной накачки инструкциями по поведению. «Руссо туристо, облико морале» – вот это все. Первая пятиминутка ненависти была проведена еще в автобусе. Сидевший за стойкой портье пожилой индус взирал на это дело совершенно равнодушно. Денежки уплочены – и слава богу. Лишь бы имущество не портили.
Соседом по номеру мне на этот раз достался Морозов. Всех селили по двое, только Малой и чекисту Ковалене достались синглы. Кстати, Любовь Трофимовна поселилась через стеночку. Меня поначалу близость к руководству не вдохновила, но потом Игорь Александрович сказал, что я вытащил счастливый билет.
– Это почему?
– Люба питает слабость к молодым и красивым. Это мне по секрету нашептали. Но ты не переживай, – улыбнулся Морозов, увидев, как я непроизвольно дернулся. – Интерес сугубо академический. Легкий флирт, совместное времяпровождение… иногда. Зато за ее спиной будешь чувствовать себя спокойно. Понимаешь? И даже наш белорусский друг… Если не наглеть, конечно.
– Да тут просто была история недавно… – сказал я. – Одна начальница… активность проявлять начала. Еле отбился.
– А что же ты хотел? Молодой, симпатичный, харизма опять же. А вокруг одни пузатые и лысые, никакой конкуренции. Пользуйся.

* * *

Первое пленарное заседание было на следующий день. Успели подготовиться и отдохнуть. И даже сходить в торговый центр через дорогу от гостиницы. Портье, к счастью, неплохо говорил на английском, так что с утюгом вообще никаких проблем не возникло. Наблюдателю, окажись таковой, наверное, было бы весело наблюдать за нашими переговорами: с одной стороны, жестокий индийский акцент, с другой – суровый русский.
Выходить из гостиницы в первый день самостоятельно я не стал. Зачем? Куда спешить? Завтра всё узнаем, где, что, да как. И куратору не до меня будет, а то устроил обходы комнат раз в час, как в тюрьме.
А мы раз за разом прогоняли доклад. Я даже раскладывал слайды в нужные моменты. Два комплекта взяли с собой. На всякий случай. А то вот так отвернешься, а твои же коллеги чего-нибудь сотворят. Не со злости, просто так. Это у меня такая паранойя разыгралась. А потом вскипятили воду с помощью кипятильника и заварили грузинский чай, лучший в мире. Нельзя себя так баловать, куплю завтра в магазине какого-нибудь «Липтона» в пакетиках.
Я принял душ, лег, погрустил немного об оставленной в Москве Ане, да и уснул. Чем еще советскому человеку заняться на чужбине? Не по ночным же клубам ходить.
Сама конференция проходила в каком-то «Суисс-отеле». Никогда про такой не слышал. Дойти до него даже пешком можно было, в принципе. Если бы погода была попристойнее да члены делегации… чуть подвижнее. Так что на автобусе. Том самом «мерседесе». Консульство расщедрилось, короче.
Вот где я понял, что Швейцария – тоже страна контрастов. Тут ехать – километров пять, не больше. Но вдруг откуда-то появились коренные жители, на улицах стало просторнее, что ли. Да и сам отель оказался вовсе не «каким-то», а люксовым на всю катушку. Я потом даже честно посчитал этажи, задрав голову. Тридцать два. И сплошной хай-тек с поправкой на время. Впечатлило.
А чуть подальше от входа я увидел растяжку через всю улицу «24. Oktober 1981. Hallenstadion. Genesis. Abacab Tour». Сбоку прислонился квадратик обложки альбома с желтой и синей кляксами, в настоящее время ни с какими флагами не ассоциирующимися. Со шведским разве что. Послезавтра. Да я не я буду, если не схожу! Надо срочно интенсифицировать легкий флирт с Любовью Трофимовной. А вот и она, кстати. Подам даме руку при выходе из транспортного средства. А в ответ получи улыбочку. Работает!

* * *

Регистрация, ознакомление с расписанием – ничего нового. С бейджиком на ленточке я поперся уточнять насчет диапроектора и прочего. Так, на всякий случай. Потому что доклад наш завтра только. Ну, а потом побродить в кулуарах, поискать знакомые лица. Хотя сколько их там, тех, кто меня знает? Крайне мало. Это я так думал. А представители фармкомпаний награждали своими визитками – чуть не в очередь становились. А вот и господин товарищ Раппопорт. Улыбнулись официально, коротко пожали руки – и разошлись. А как же, большой брат через своего представителя Коваленю следит за тобой. Вон он, боец невидимого фронта, стенку подпирает.
Погулял еще, выпил апельсинового сока и решил пройтись до местных удобств. Душа, знаете ли, радуется, когда в комфортных условиях отправляешь естественные физиологические потребности. Раппопорт мой телепатический посыл правильно понял, явился через пару минут. Сортир был пустой, никто нашим тайным шпионским переговорам не мешал.
Последовал краткий финансовый отчет и заверения в дальнейшем плодотворном сотрудничестве. По словам американца, я уже довольно-таки финансово независим. С одного костыля мне на счет упало почти три сотни тысяч. Можно прикупить домик во Флориде. Или в окрестностях Лос-Анджелеса. А еще лучше – в Вермонте, там летом не так жарко. Тут я, конечно, обалдел. Надо срочно звонить в банк, проверять.
– Александр, вам не хватает зарплаты и вы подрабатываете у риэлтора? – спросил я, прерывая географический обзор недвижимости. – Поговорим о делах. Как потратить свои деньги, я и сам решу.
– Весь внимание, – насторожился Раппопорт. – Новые предложения?
– Мне нужна фармацевтическая фирма. Небольшая, но с историей. Лучше с собственным исследовательским центром.
– Пакет акций? – начал уточнять Александр, пытаясь скрыть некоторое офигевание от моего запроса. – Насколько большой?
– Контрольный. Не меньше. А еще лучше, если это будет не публичная компания.
– Инсайд? – прошептал Раппопорт, шумно глотнув слюну. – Серьезный?
– Хотите впрыгнуть в отходящий поезд? Услышали запах денежек? Так ищите, посмотрим, что вы предложите.
Удочку я закинул, теперь осталось ждать, когда клюнет рыба. В принципе, человеку из мира пресловутой большой фармы не составит труда найти контору, испытывающую проблемы. Так что Раппопорт сейчас должен побежать и начать раскопки с максимально возможной скоростью. Сегодня вряд ли, а вот завтра может и дать несколько предложений. И, скорее всего, решит вложиться сам.

* * *

Солк нашел меня сам, в первый кофе-брейк. Я, конечно, поискал его глазами, когда вошел в зал, но в полутьме не заметил. Мы взяли кофе, я нагрузился бутербродами и парочкой пирожных, и мы отошли к столику. До чего же приятно общаться с хорошим человеком, когда никому из вас ничего друг от друга не надо и можно просто поболтать о том и о сем. Договорились пойти прогуляться после пленарного заседания.
Пошел отпрашиваться у Любы. А как же, каждый шаг советского человека должен контролироваться, а то вдруг неправильно думать начнет, а родина этого вовремя не заметит? Непорядок.
Ага, вот и руководитель. Стоит, ведет светскую беседу. Интересно, как это у нее получается? Сама же признавалась, что иностранными языками даже со словарем не владеет. Ага, там кто-то из наших в роли добровольного переводчика выступает. Дождался, когда отзвучит финальное «найз ту си ю», и прихватил отходящую Малую за локоток.
– Любовь Трофимовна, на минутку.
– Что у вас, Андрей? – слегка удивилась она. – Что-то с докладом?
– Нет, с этим я разобрался. Просто встретил профессора Солка, это американец, они с Чу…
– Я знаю, кто это, – чуть холодно ответила Малая.
Я что-то не то сказал? Или Джонас лично ей неинтересен? Хотя через секунду начальница улыбнулась и спросила:
– Так что там с профессором?
– Мы в Вене познакомились, можно сказать, тесно общались. Вот он пригласил меня после всего пройтись, показать город. Я бы позвал его к нам, но сами понимаете…
Ясен перец, напоминать лишний раз не надо. Стоит американцу увидеть, в каком курятнике нас поселили, авторитет Страны Советов в его глазах рухнет вниз, пробивая встреченные по дороге плинтусы.
– Прогуляйтесь, пообщайтесь. Дело хорошее. Долго не задерживайтесь. Как вернетесь, зайдите ко мне.
– Любовь Трофимовна, извините, личный вопрос.
– Да? – смотрю, напряглась немного Люба. Хоть и академик, и героиня соцтруда, а слово «личный» не забывает.
– Вы какой шоколад предпочитаете, горький или молочный? Хотел к чаю купить что-нибудь.
Оценила. С наших грошовых суточных купить сладости – чистое расточительство. И так поменяли по сотне с небольшим швейцарских франков, даже пятидесяти рублей не получилось. Как раз на несколько сраных магнитиков хватит, если на еду не тратиться.
– На ваш вкус, Андрей. Мне без разницы, – улыбнулась она.
Ковалене я только сказал, что отпросился у руководителя делегации для общения с коллегой. Он хмуро кивнул, явно думая о чем-то другом. Потом отчет все равно потребует.

* * *

Погода здесь, конечно, натуральная осенняя. Почти как у нас, если и теплее, то на пару градусов. Ветер с озера прямо в лицо, плюс постоянно начинающийся дождь. Пшикнет и перестанет, а минут через пять опять. А зонт я не взял. Дома долго думал, стоит ли брать, и отложил в сторону. Он никак не хотел умещаться в чемодан, и я понадеялся на хорошую погоду. Поэтому сегодня много походить не получилось. Я провел Солка до его гостиницы. Хорошо быть приглашенной звездой. Джонаса поселили в «Мэрриот». Не на берегу озера, но очень близко. Вышел, и назад, совсем недалеко я видел какой-то Цюрих Кантоналбанк. Какая разница, как он называется? Наверняка в нем найдется англоговорящий сотрудник, который поможет связаться с Веной и обналичить чек.
Так и оказалось. Телефонные коды доступа сработали, и я узнал сумму, которая была в моем полном распоряжении. Триста шестьдесят две тысячи и двенадцать долларов. Охренеть. Нет, не так. Надо еще восклицательных знаков насыпать. И протяжный бессвязный вопль, полный радости. Потому что сейчас это примерно как лимон с четвертью в мое время. Я таких сумм в руках никогда не держал и даже в мечтах не распоряжался. Так что я на минутку завис. Терпеливый швейцарский клерк дождался моего возвращения в этот мир и спросил, желаю ли я еще чего-то.
Пожелал. Стакан воды и обналичить… да хоть сотни три. Сколько это в франках? Для ровного счета выписал чек на шестьсот. Хватит на подарки и прочее, чтобы не давиться по вечерам консервами и супами из пакетиков. И не особо засвечиваться при этом.
Проверка чека заняла минимум времени, я даже соскучиться не успел. А ведь чувствуешь себя совсем другим человеком, когда в кармане есть немного денежек! Я это понял сразу. Ибо не пытался скрыться от дождя, а зашел в магазин, первый попавшийся, и спросил, продаются ли у них зонты. И через пять минут, отказавшись от красивой упаковочки, чувствовал себя вполне защищенным от осадков, открыв над головой изделие компании «Totes». Продавщица уверяла, что за тридцать пять франков это отличная покупка. Двенадцать рублей по официальному курсу? И я за такие деньги мучился?
В итоге в гостиницу я вернулся почти как Дед Мороз – набрал в «Мигросе» рядом с нашим отелем всяких полезностей. Я накануне его как увидел, чуть не остолбенел. Признаться, думал, что это чисто турецкая задумка, а оно вон как оказывается. Так что взял и чай в пакетиках, и колбасы с сыром в нарезке, и, ясное дело, коробку печенек и шоколадочку. На семнадцать франков весь праздник. Ожидал, что дороже будет. Или это такой магаз со специальными ценами для местных пакистанцев и нигерийцев?
В лобби меня засек чекист Коваленя. Посмотрел на пакет, ничего не сказал, но поперся за мной в лифт. Мы молча поднялись на наш четвертый этаж, и я подошел к двери, из-за которой доносился голос репетирующего свой доклад Морозова.
– Панов, к руководителю, – вдруг сказал за моей спиной куратор.
– Я вещи сейчас поставлю только, – ответил я, показывая на наш номер.
– С пакетом, – скомандовал белорус.
Я прошел к следующей двери и остановился. Не буду же я ломиться без приглашения. Хочется чекисту, пусть сам тревожит Малую. Он коротко постучал, дождался «Заходите, открыто» и чуть не за руку затащил в номер.
– Вот, Любовь Трофимовна, полюбуйтесь. Первый день, а он уже барахло тащит. Зонт купил. Где валюту взял, Панов? – рыкнул он.
– Где и все, у руководителя делегации, – ответил я, кивая на Малую. – Вчера же всем раздали. Вот, зашел в магазин, продуктов купил немного. У меня и чек остался, – я вытащил мигросовский чек и сунул его Ковалене.
– А зонты такие, Артур Михайлович, индус на углу продает, совсем дешевые, – вдруг выступила в мою защиту академица.
Коваленя буркнул что-то себе под нос и удалился бдить дальше.
– Вы как насчет чая, Любовь Трофимовна? – ничуть не расстроившись, спросил я. – Я готов, только переоденусь и руки помою.
– Жду через пять минут. Дорогой зонт? – кивнула на покупку Люба.
– Тридцать пять.
– Откройте, – попросила она. – Ну-у, неплохо. Я бы такой тоже купила. Где брали?

* * *

Есть такой газетный штамп – «утром он проснулся знаменитым». Мы стали звездами за двадцать минут доклада Морозова. А что, основополагающие теории не каждый день пересматривают. Если после Вены нами просто интересовались, то здесь… А как же, показали и доказали. Такие масштабные исследования, хоть и пока однократные, трудно не принимать во внимание. Одно то, что сразу же повторить опыт решили итальянцы и американцы, причем независимо друг от друга, о многом говорит. Нам даже выделили время для обсуждения на срочно сформированной секции. Знай наших!
Даже наши советские коллеги подходили и поздравляли. Это вам не от норвежца какого-нибудь дежурной улыбки дождаться. Это признание!
В числе любопытствующих оказался и Раппопорт. Заявляя кому-то, что верил в нас с самого начала, он посмотрел мне в глаза и коротко кивнул. И тут, значит, что-то есть. Определенно сегодня мой день. Что же, надо срочно собираться в туалет. Самое что ни есть секретное место.
– Ферринг, – коротко произнес Раппопорт, когда я убедился, что нас никто не подслушивает, кряхтя в кабинке.
– Давайте подробности.
– Но я хочу комиссионные. Десять процентов от суммы сделки.
– Пять, – отрезал я. – И только акциями компании.
– Да они почти ничего не стоят!
– Подробности!
Короче, выяснилось, что небольшая швейцарская фирма «Ферринг» одна из первых в мире начала производить искусственный окситоцин и вазопрессин. На этом и поднялась, построила фабрику рядом с немецким городом Киль. Однако конкуренты не дремали. На рынок гормонов вышли с демпингом американцы. И тут дела «Ферринга» пошли под откос. На строительство компания брала дорогие кредиты, продажи обвалились, образовался кассовый разрыв. Замаячило банкротство.
– На владельца давит банк. «Кредит Суисс». Они одолжили полмиллиона франков под залог складских запасов, – Раппопорт плотоядно облизнулся. – Аудит и переоценка убила стоимость залога. Это уже считай дефолт, если владелец не довнесет средств – его начнут банкротить.
– Кто владелец?
– Фредерик Паульсен. Швед.
Да… Это будет несколько сложнее, чем я думал.
– Назначайте встречу на сегодняшний вечер, в «Марриотте». В ресторане. Обязательно, чтобы кто-то был от банка.
Я потер руки. Все складывается просто отлично. Привлечем к этому делу Солка. Но сначала надо провести подготовительную работу.
Вернувшись в зал, я сел рядом с американским ученым, наклонился к его уху:
– Джонас, как вы смотрите на то, чтобы слегка разбогатеть?
Солк повернул ко мне удивленное лицо:
– Эндрю, о чем вы?
Выложил все карты на стол. Тихо рассказал про димебон. Дескать, кое-кто в Союзе из разработчиков подозревает, что лекарство работает не только как антиаллергенное, но может облегчать состояние больных с Альцгеймером. Полной уверенности нет, нужны исследования. Нет еще даже производства. Патент на Европу, США чист – можно купить за копейки. Им распоряжается Минздрав СССР.
– Тут требуется кооперация с какой-то фармацевтической компанией, – задумался Джонас, потом внимательно на меня посмотрел. – Я поражаюсь вам, Эндрю. Вы бы сделали потрясающую карьеру на Западе!
– Фирма уже есть, – проигнорировал я новый призыв «выбрать свободу». – «Ферринг». Делают искусственные гормоны, но у них сейчас серьезные финансовые трудности. Можно купить за недорого.
Больше всего Солка потрясло, что у меня есть собственный капитал в венском банке и я готов профинансировать сделку. Он долго в это не мог поверить – пришлось тайком, из портфеля продемонстрировать чековую книжку Райффайзена.
– Деньги есть, своего человека в совете директоров нет, – теперь уже я внимательно посмотрел на Солка. – Самого Фредерика Паульсена можно оставить на его месте. Но кто-то хотя бы на первых порах должен за ним присматривать, да и двигать вопрос с димебоном в компании, проводить клинические исследования, – я глубоко вздохнул. – Вы получите десять процентов. Просто за то, что согласитесь раз в месяц прилетать в Швейцарию и давать пинков местным камарадам.
Солк тихо засмеялся:
– Советы точно продадут патент на этот димебон?
– Ручаюсь.
У меня есть Галя, у меня есть Суслов. Впрочем, Галя все больше и больше теряет свои позиции – как папа умрет, про нее все забудут. Надо спешить.
– Тогда я в деле. Готов даже вложить своих средств – это будет любопытный опыт.
– Думаю, не потребуется. Но на всякий случай отказываться не буду.

* * *

Толстый и тонкий. Фредерик Паульсен и Ганс Вебер – банкир «Кредит Суисс» – вышли будто из пьес Чехова. Тощий желчный владелец «Ферринга» смотрел на нас волком, есть отказался, заказал только апельсиновый фреш. А вот Ганс выбрал себе два салата, отбивную с картошкой, взял пива. Он был шумным, жизнелюбивым, как все толстяки. Я поймал себя на мысли, что никогда не слышал, чтобы пузан кончал жизнь самоубийством. Инсульт, инфаркт, рак, что угодно – только не суицид. А вот тонкие…
Когда Раппопорт, взявший на себя роль переводчика на немецкий, представил сначала меня со всеми регалиями (по рукам пошел «Ланцет» со статьей), а потом Солка – атмосфера мигом переменилась. Паульсен начал улыбаться, банкир так и вовсе расцвел. У него с собой были все финансовые документы, и мы тут же погрузились в расчеты.
Моими тремястами тысячами можно было легко закрыть кассовый разрыв, но на развитие фирмы требовались дополнительные средства. У Фредерика был план, как выйти из кризиса – планировался ускоренный выход с новинкой – терлипрессином. Что-то про лечение кровотечения из варикозно расширенных вен пищевода. Очень «узкий» препарат. Что-то он, конечно, заработает, но кардинально ситуацию не спасет. Убытков по году ожидается больше полумиллиона долларов. Это если не закрывать фабрику под Килем.
Мы переглянулись с Солком, Джонас мне кивнул:
– Я тоже вложу триста тысяч долларов, но мы с Эндрю хотим контрольный пакет акций.
Пошла торговля. Паульсен упирался, мы давили. Решил все Вебер. Он пристукнул ладонью по столу, чуть не уронил бокал с пивом:
– Фредерик, ты не в той ситуации, чтобы отказывать господам. Если сделки не будет, банк заберет компанию по банкротству и сам продаст ее. Уже без твоего участия. Советую соглашаться – условия более чем приемлемые. Ты остаешься директором, дело всей твоей жизни будет процветать. Господа, похоже, дадут не только деньги, – Ганс на нас внимательно посмотрел, потом постучал жирным пальцем по «Ланцету». – Но и разные интересные идеи. Я прав? Эндрю, Джонас?
Мы дружно кивнули. После чего Паульсен вздохнул, протянул руку. Мы ее пожали по очереди. Сделка совершилась. Я и Солк получали по тридцать процентов акций, Раппорту за ушлость упало два процента уставного капитала в виде комиссионных.
Мы обсудили детали. Я заявил, что подпишу доверенность на Солка на совершение сделки, выпишу переводной чек. И дальше Джонас после окончания конференции урегулирует все юридические вопросы, проведет первый совет директоров.
Сделку отпраздновали шампанским. Я не стал мелочиться и заказал «Клико». Кислятина с пузырьками, между нами говоря. Но символ – просто отличный.

* * *

Вот как назло сегодня экскурсия по ленинским местам. А вечером на концерт надо успеть. Хотя на глобусе Цюриха, купленном за пять франков в киоске в лобби «Суисс-отеля», расстояние от нашего отеля до этого самого Галленштадиона не очень большое, километра три. Успею. Люба же меня отпустила, даже предложила позвать к себе Коваленю, чтобы я ушел незамеченным. И билетик у меня есть, двадцать франков отдал. Танцпол.
Оказалось, Ильич в Цюрихе тусил на ограниченном пятачке в историческом центре. Нас туда отвезли на автобусе, а потом крендель из консульства погнал нас пешочком, ибо это проще. Что вам сказать? Улица как улица, магазинчики, арт-галереи, кафе. Обычный туристический набор.
Нам показали место, где был какой-то кабак, где Ильич пил пивас и слушал местных певичек. Экскурсовод об этом промолчал, а я извлек сведения из своей памяти. Лет через пять с целью очеловечивания образа вождя народу начнут скармливать такую информацию.
Шпигельгассе ничем от окрестных улочек не отличается. То есть вообще. Те же безликие здания. Возле четырнадцатого дома, серой пятиэтажки, кучкуется группа человек десять, взирают хором куда-то вверх. Еще соотечественники? Подошли поближе – нет, на испанском гутарят. Ленин то, Ленин сё. Оказывается, не только советские сюда паломничество устраивают. Пощелкали фотоаппаратами и ушли. А музей?
Оказалось, никакого музея нет. Вообще. Власти Цюриха зажали. Или наши не смогли договориться. Но Ильичу досталась только табличка под окнами третьего этажа, мол, Ленин (просто фамилия, без имени даже) жил тут с ноября шестнадцатого по апрель семнадцатого.
Я достал «ФЭД», взятый Аней напрокат у каких-то знакомых, и навел объектив на надпись. Щелкнул, а потом подумал, каково будет показывать парторгу фото, на котором написано, что Ленин – фюрер. Прямым текстом. «Lenin der Führer der russischen Revolution».

* * *

До Галленштадиона я шел по-барски, не спеша. Времени было вагон. Дорога и вправду километра три. И блуждать не пришлось – всего один раз повернуть, дальше по прямой. Народу на подходах становилось всё больше. Естественно, молодежь. Попадались и пьяные, и обкуренные, но вели себя они довольно корректно. Гоготали между собой, но морды бить никому не пытались. Я вспомнил какой-то рассказ о революции в Германии в восемнадцатом году. Собрались типа протестовать против чего-то. Тут войска, полиция, разгонять. Народ начал разбегаться во все стороны, но быстрому рассасыванию публики помешало перемещение убегавших строго по парковым дорожкам. Вот и эти: выпили, дунули, но всё в пределах закона. Азия-с.
Купил футболку за пятерку, программку за франк. С одной стороны на немецком, с другой – на инглише. Тринадцать тысяч зрителей сегодня. «Дженисис» впервые в туре начали использовать осветительную аппаратуру Vari-Lite за миллион баксов. Короче, шоу – быть.
Что вам сказать? Это было охрененно. Я не очень любил стадионные концерты, считая их элементом чёса на максималках, когда «мильён меняют на рубли», но тут… Если бы хотелось предъявить претензии, то не за что. Отпахали ребята на все сто сорок шесть процентов. Бэнкс спрятался за нагромождением клавишных, высоченный Резерфорд стоял столбом, только гитары менял, зато Коллинз, еще молодой, хоть уже и с заметной лысиной, метался живчиком по сцене с бубном в руках. И пел… проникновенно, короче. Не могу сказать, что «Дженисис» входили хотя бы в первую десятку моих предпочтений, но о потраченной двадцатке я не пожалел ни разу. Будет что вспомнить.
На обратном пути меня попытались немного ограбить. Реально, трое евроафриканцев подошли и начали слегка быковать, типа с какого раёна, дай закурить. На немецком, правда, но интонация была та же. Я вспомнил совет, который сам же и давал Солку, и решил проверить, действует ли фишка на швейцарской земле:
– Иш руссише. Зовиет. Ферштие? Чо хотел, браток?
До гостиницы провожать не пошли, но отстали практически мгновенно. Похлопали по плечу, вполне миролюбиво сказали «Гутен абенд» и скрылись в темноте. Уважают!

* * *

В Шереметьево всё как-то тянулось, будто в замедленном фильме. Ходили, блин, как вареные. Очередь на погранконтроль пришлось отстоять больше часа. Плюс багаж тоже на ленту бросали по одному чемодану в минуту. Бесит, а что сделаешь?
Вот кто мешает поставить не два телефона-автомата, а хотя бы пять? Чтобы очередь была поменьше. Гады, одно слово. А сейчас еще на автобус то же самое, потому что на такси – в разы больше больше жаждущих. Дождался, зашел в душную кабину, бросил двушку и набрал номер своей же квартиры.
– Привет, не ждала?
– Обижаешь, начальник, – засмеялась Аня. – С раннего утра в окно выглядываю, в аэропорт три раза дозвонилась. Всё в порядке у тебя?
– Ага. Сейчас попробую на такси доехать, а то на автобусе неохота.
– Слушай, тут недавно дядя Лёва звонил, просил срочно связаться. Тебе номер продиктовать?
– Не надо, есть.
Что Лебензон теперь мне почти родня, я привыкнуть никак не мог. Впрочем, очно я с ним после увольнения не встречался ни разу. Достал еще монетку, скормил аппарату под гневными взглядами ожидающих по ту сторону стекла.
– Лев Аронович, здравствуйте, Панов. Что случилось?
– Здравствуй, Андрей, – в трубке раздался глухой голос главврача. – Случилось. Два часа назад на вызове застрелили Лену Томилину.